Климович л и книга о коранe eго происхождeнии и мифологии м 1986 267 с 2

ко времени возникновения ислама 360 изображениях божеств различных  арабских родов и племен, количество которых позднее стало связываться  с числом дней в году. Ключи от Каабы и руководство совершавшимися в  ней богослужениями удерживались в руках рода хашим племени курейшитов;  потомки его сохраняют эти ключи и в настоящее время.   Меры, которые курейшиты принимали для распространения «духовного»  воздействия своего храма, по-видимому, способствовали также появлению  легенды, усматривающей в культе Каабы источник почитания камней и  истуканов по всей Аравии. Так, в упомянутой «Книге об идолах»  аль-Кальби эта легенда подкреплена рассказом о доисламском пророке  Аллаха Исмаиле, сыне Ибрахима, образ которого в Коране и в  общесемитических истоках близок библейскому патриарху Аврааму.   Согласно Корану, Исмаил вместе с отцом «положил основание» Каабы,  воздвиг ее (2: 121). А затем у поселившегося в Мекке Исмаила, как  пишет аль-Кальби, появилось «многочисленное потомство», которое со  временем изгнало из Мекки жившее там племя амаликитов (амалик); но и  после этого город оказался для потомков Исмаила тесен «и начались  между ними столкновения и вражда, и одни из них изгнали других. И те  разошлись по стране в поисках пропитания». И вот-де от них и пошло  поклонение «истуканам и камням», ибо «никто не покидал Мекки, не взяв  с собой камня из Святилища (из почитаемой округи мекканской Каабы. —  Л.К.). И где бы они ни селились, они ставили этот камень и обходили  вокруг него, как обходили вокруг Каабы, желая снискать этим ее  милость.

 

А еще они почитали Каабу и Мекку и совершали хаджж и  умру»[Хишам ибн Мухаммад ал-Калби. Книга об идолах (Китаб ал-аснам).  М., 1984. с. 14.], то есть поддерживали древние, сохраненные и в  исламе общее и малое паломничества.   Эти доводы аль-Кальби повторены и в старейшей из дошедших до нас  биографий пророка Мухаммеда — «Книге жития посланника Аллаха» («Китаб  сират расуль Аллах») басрийца Ибн Хишама (ум. в 834 г.),  переработавшего более старую, не дошедшую до нас «Книгу военных  действий и жития (пророка)» Ибн Исхака из Медины (704-767 или 768).   Культ камней и идолов существовал не только в Аравии, и его  распространенность объясняется не столь просто, как полагал  аль-Кальби. Но примечательно, что арабский историк и в то далекое  время искал естественную причину распространения фетишизма,  приписывания сверхъестественной силы камням и вытесанным из них  идолам. Отраженное в Коране, это заблуждение, порожденное отсталостью,  беспомощностью древнего человека в борьбе с природой, в пережиточных  формах дожило до последних десятилетий XX века.

 

Достаточно вспомнить  почитаемые и в наши дни в исламе черный камень — аль-хаджар аль-асвад  — куски лавы или базальта метеоритного происхождения, теперь  вмурованные в восточную стену Каабы и скрепленные каменным барьером и  серебряным обручем на высоте полутора метров; камень «стояние  Ибрахима» — макам Ибрахим — во внутреннем дворе той же Большой  мекканской мечети, а также находящийся там же «счастливый камень» —  аль-хаджар аль-асъад, и т. д. Вера в магическую силу этих камней и  совершаемых к ним хаджжа и умры и других обрядов до сих пор  подогревается исламскими богословами, прибегающими в этих целях к  подновленным истолкованиям древних сказаний о пророке Ибрахиме и его  сыне Исмаиле, который почитается и в качестве родоначальника всех  северных арабов. А о черном камне и ныне сообщают как об окаменевшем  ангеле, спущенном из рая.

 

Он-де в день страшного суда оживет и  предстанет в роли заступника за целовавших его верующих. Кстати, вся  видимая поверхность этого камня отполирована и почернела, по-видимому,  от бесчисленных прикосновений и поцелуев паломников.   Впрочем, очень рано среди мусульман возникло и скептическое  отношение к культу камней, проявилась его трезвая оценка. Даже то, что  черный камень ныне не целый, а состоит из трех сравнительно больших и  нескольких мелких искусственно скрепленных кусков, — следствие далеко  не одинакового отношения к этому фетишу со стороны верующих.

 

Во всяком  случае, недоверие к чудесным возможностям черного камня, очевидно,  весьма рано приобрело влиятельных сторонников. Об этом говорит, в  частности, очень мягкое, своего рода «компромиссное» возражение  противникам его культа, с которым якобы обратился к черному камню Омар  ибн аль-Хаттаб, второй из четырех первых «праведных» халифов,  правивший в Медине в 634-644 годах. Он будто бы сказал: «Конечно, я  знаю, что ты только камень, который не может принести ни пользы, ни  вреда («так обычно характеризуются в Коране идолы», — добавил от себя  опубликовавший это изречение венгерский академик Игнац  Гольдциер, 1850-1921. — Л.К.), — и если бы я не видел, что пророк тебя  целовал, то я бы тебя больше никогда не целовал»[Goldziher I. Die  Heiligenverehrung in Islam.

 

— Goidziher I.

 

Muhaminedanische Studien.  Halle a. S., 1889, S. 369.].   Выдающийся арабский поэт и мыслитель Абу-ль-Аля аль-Маарри  (973-1057 или 1058) из Сирии в своем сборнике стихов «Обязательность  необязательного» («Лузум ма ля йалзам», или, короче, «Лузумийят»)  связал культ камней в Мекке с представлениями и обычаями разных  народов и с их религиями. Относясь к исламу как к одной из религий,  сменяющих в обществе с течением времени одна другую, Абу-ль-Аля был  чужд нетерпимости к другим вероисповеданиям. С завидной объективностью  он относился к заблуждениям последователей любой веры — христианства,  иудаизма, зороастризма и ислама.

 

Он писал:     Твердят христиане: «Всесилен Христос».   Ну, как не дивиться той силе!

 

Какой бы всесильный безропотно снес,   Когда его смертные били!   Нам хвалят евреи свое божество,   О добром твердят Иегове.   Он добрый? Как странно! Тогда отчего   Он требует жертвенной крови?!   Обряды персидские дико смешны.   Царю удивляюсь Хосрову[Поэт имел в виду, очевидно,  древнеиранского шаха Хосрова II Парвиза, правившего в 591-628 гг.]:   Ведь, чтобы «очиститься», персы должны   Умыться… мочою коровы.

 

Разумностью, логикой веры своей   И ты не хвались, мусульманин!   В дороге пройдя мимо сотен камней,   Лишь в Мекке целуешь ты камень.

 

Религия хитрым сплетением слов   Силки для людей расставляет.   Различны силки — неизменен улов:   Глупец в них всегда попадает.     (Перевод В. Демидчика)     В культе мекканской Каабы (как, впрочем, и в культах других  религиозных центров Аравии конца VI и первых десятилетий VII века) на  первое место выдвинулся бог Аллах, имя которого образовано от  арабского слова «илах» — божество и определенного члена «аль»  (альилах) или от арамейского «алаха». Это был древний бог племени  курейшитов, занявший господствующее положение среди богов зависевших  от них арабских родов и племен. По мнению академика В.В.

 

Бартольда  (1869-1930), возможно, что находившийся в доисламской мекканской Каабе  самый большой идол «Хубал и мусульманский Аллах — одно и то  же»[Бартольд В.В. Сочинения. М., 1966, т. 6, с. 87.].   Отождествление не случайно. Скорее всего оно отражает обычай,  подобный древнему восточносемитскому: «Первоначально восточные семиты  называли, по-видимому, главного родового или племенного бога не  собственным именем, а словом «хозяин», «господин» («ба’ал», акк.  «бел»)…»[Дьяконов И.М. Народы древней Передней Азии. —  Переднеазнатский этнографический сборник, I (Труды института  этнографии им. Н.Н. Миклухо-Маклая. Новая серия, т. XXXIX). М., 1958,  с. 47, 55.

 

Культ Хубала был известен еще в Набатейском царстве — одном  «из самых древних и (до возникновения Арабского халифата) значительных  арабских государств на территории Передней Азии» (в пределах  современной Иордании). Бог Хубалу назван здесь «в погребальной  надписи… из Хегры (1 г.

 

до н. э.)».

 

Сохранилось «также имя  собственное Бен-Хубалу — «сын Хубалу» (Шифман И.Ш. Набатейское  государство и его культура. Из истории культуры доисламской Аравии.  М., 1976, с. 5, 99).] Обращение к богу, занимавшему в Каабе  «центральное положение» со словом «Хубал» — «Ху (в) бал» могло иметь  сходное значение.

 

Кстати, местоимение «хуа» — он со значением  «истина», «бог», «Аллах» и теперь можно видеть начертанным по-арабски  на стенах многих больших и малых старых мусульманских храмов. Отсюда  понятно, почему Коран, даже перечислив трех древнеарабских богинь, о  Хубале промолчал. Вместе с тем академик Бартольд имел все основания  отметить, что древние арабы к помощи Аллаха прибегали преимущественно  во время поездок по морю. «В Коране несколько раз говорится, что люди,  когда их настигает буря на море, призывают Аллаха и дают обет искренно  служить ему, но, когда они благополучно высаживаются на берег,  забывают о своем обете и снова начинают служить идолам»[Бартольд В.В.  Сочинения, т. 6, с. 638.].   О значении, придававшемся культу Аллаха, говорит и тот факт, что,  согласно мусульманскому преданию и наиболее ранним биографам пророка  Мухаммеда (Ибн Исхак, Ибн Хишам), его отец носил имя Абдаллах, что  буквально значит «раб Аллаха». А божества племен, зависевших от  курейшитов, выдавались за «детей Аллаха». Так, его дочерьми  назывались, например, богиня племен хавазин и сакиф аль-Лат (иначе —  Илат) и аль-Узза, о которой, как и еще об одной богине арабских  племен, сказано в 53-й суре Корана. Так, Аллах занимает место  всевышнего бога — Аллах таъала.   Но Коран — произведение, в котором отражены патриархальные устои.

 

Ко времени возникновения ислама в хозяйстве древнего араба-кочевника  женщина играла все более подчиненную роль. За счет принижения женщины,  занятой в основном домашним трудом, возвысилось общественное положение  мужчины. Счет родства стал вестись по мужской линии, и религиозные  сказания говорили о мужских божествах и духах как об имеющих  наибольшее влияние и силу.   Коран отвергает мысль о возможности существования у Аллаха  дочерей, в том числе богинь аль-Лат и аль-Уззы и богини  Манаты — йасрибских племен аус и хазрадж, прежде всего потому, что  допущение этого предположения было бы несправедливо по отношению к  Аллаху. Ведь люди, гордясь своим потомством, о дочерях стали  умалчивать.   «Видели ли вы, — замечает в связи с этим Коран, — ал-Лат, и  ал-‘Уззу, и Манат — третью, иную?[Комментируя это место Корана,  академик И.Ю. Крачковский (со ссылкой на: Jeffery A.

 

The Foreign  Vocabulary of the Qur’an.

 

Baroda, 1938, p. 27) отметил, что «Аллат,  Мануту, Хубалу — набатейские божества» (Коран. Перевод и примечаниям.  Ю. Крачковского, с. 602). Однако на Арабском Востоке получил  распространение другой взгляд на названные доисламские божества, — по  которому «Хубал, Узза и аль-Лат по своему происхождению из Вавилонии»  (Fund Safar. Mosul Museum and its Antiquities.

 

Baghdad, 1958, p. 9)]  Неужели у вас (дети. — Л.К.) — мужчины, а у него (Аллаха. — Л.К.) —  женщины? Это тогда — разделение обидное!

 

Они — только имена, которыми  вы сами назвали (их, этих богинь. — Л.К.), — вы и родители ваши.

 

Аллах  не посылал с ними никакого знамения. Они (арабы, почитающие  вышеперечисленных богинь.

 

— Л.К.) следуют только предположениям и  тому, к чему склонны души, а к ним уже пришло от господа их  руководство» (К., 53: 19-23). Последним Коран намекал на изрекаемые  пророками откровения.   В образах бога, созданных воображением верующих разных стран,  всегда отражаются особенности их жизни.

 

Человек наделял своими чертами  и свойствами бога.

 

Из таких антропоморфных представлений об Аллахе  исходит довод, приведенный в 101-м аяте 6-й суры Корана, гласящий, что  бог не мог иметь детей потому, что «не было у него подруги», жены.  Впрочем, возможно, это аргумент не только против почитания  древнеарабских богинь, но и против догматов христиан, живших в Мекке,  Насрибе и других местах Аравии, против их культа Марии (Марьям,  Марйам) как богородицы.   Вообще в Мекке, едва ли не важнейшем торговом,  социально-экономическом и религиозном центре Аравии, в то время  появились люди, в той или иной мере отражавшие взгляды и устремления  жителей всего аравийского региона, а частично и соседних стран.

 

Одновременно здесь создались весьма благоприятные условия для раннего  пробуждения вольномыслия, появления людей, скептически относящихся к  старым политеистическим верованиям с их громоздким культом и  обращавшихся к монотеизму. Вместе с тем они не принимали взглядов,  которые распространяли среди арабов полуострова христиане, иудеи и  зороастрийцы, не исключая и тех, кто бежал в Аравию от преследования  иноверцев и «еретиков» в странах, где господствовали Византия и Иран.  Эти арабы, отказавшиеся от местного политеизма и религий иноземцев,  являлись сторонниками движения ханифов — искателей истины,  выразителями идей раннего арабского монотеизма — ат-таухида.   Среди искателей и проповедников истины, выражавших идеи  политического объединения арабских племен, были лица, которые выдавали  себя за пророков — наби. По их словам, истина, которую они возвещали,  внушалась им верховным божеством. В Мекке таким пророком был курейшит  Мухаммед, выходец из древнего, но обедневшего рода хашим, в руках  которого находились ключи храма Каабы. Рано осиротев, он нанялся  пастухов, затем стал приказчиком, сопровождавшим торговые караваны;  позднее, женившись на богатой вдове Хадидже, Мухаммед вел ее торговое  дело. Он, по-видимому, с детства был воспитан в традициях мекканского  культа Каабы, а затем в той или иной степени стал разделять взгляды  ханифов. Начало его проповеднической деятельности, как уже отмечалось,  обычно относят, в соответствии с мусульманской традицией, к 610 году:  Мухаммеду к этому времени было уже около сорока лет. В эти годы  движение ханифов стало известно в ряде мест Аравии.   Одним из наиболее ранних представителей этого движения вне  Хиджаза являлся пророк Маслама, известный затем под  насмешливо-уменьшительным прозвищем Мусейлима. Он происходил из  арабского племени ханифа в богатой восточноаравийской земледельческой  области Йемама.

 

Согласно преданию, Мусейлима прожил свыше ста лет и  был убит в 633 году во время карательной экспедиции, посланной первым  «праведным» мусульманским халифом Абу Бекром. По эпитету бога,  которого проповедовал Мусейлима, его самого называли Рахманом —  «милостивым». Вероятно, в связи с этим в Коране о проповеди пророка  среди курейшитов говорится: «Когда бывает сказано им: поклоняйтесь  Рахману, они тогда говорят: «А что такое Рахман? Станем ли поклоняться  тому, кому ты повелеваешь нам?» и еще дальше убегают» (25:61). А более  поздний мусульманский автор Ибн Хишам в упоминавшейся нами «Книге  жития посланника Аллаха» приводит предание, в котором проповедь  Мухаммеда уже ставится в прямую связь с пророком из Йемамы; лишь его  имя подменено именем проповедуемого им бога. «Нам известно, — говорят  курейшиты Мухаммеду в названной «Книге жития», — что этому обучает  тебя некий человек из Йемамы, по имени Рахман»[Полностью предание см.  в хрестоматии «Происхождение ислама» (М.-Л., 1931, с.

 

99-100).].  Эпитет «Рахман» позднее стал одним из девяносто девяти имен Аллаха;  слово «рахман» употребляется и в одной из повседневных основных формул  ислама, с которой начинаются все главы Корана, за исключением девятой:  «Бисми-ллахи-р-рахмани-р-рахим», то есть «Во имя бога, милостивого,  милосердного».

 

Этому не помешал и тот факт, что проповедником бога Рахмана был  не только Маслама (Мусейлима) в Йемаме, но и действовавший  одновременно с ним пророк Асвад в Йемене, на юго-западе Аравии. Он  также именовался «посланником Аллаха» и приобрел там, хотя и  ненадолго, немалую политическую и военную власть.

 

Высоким положением  пользовалась и пророчица Саджах из племени темимитов на севере, в  Месопотамии (в Джезире), с которой Мусейлима вынужден был заключить  договор.

 

По нему «Саджах получила половину урожая Йемамы; кроме того,  Мусейлима обязался выдать ей вперед часть урожая будущего года; для  сбора этого хлеба она оставила отряд, а с остальными своими  приверженцами вернулась в Месопотамию»[Бартольд В.В. Сочинения, т. 6,  с. 568.].

 

Как полагал академик Бартольд, пророчица Саджах явилась в Йемаму  «исключительно для опустошения богатой области»[Там же.], и явно эта  ее цель не была секретом для Мусейлимы, постаравшегося поскорее от  Саджах избавиться.   Мусейлима, как и Асвад, Тулейха (еще один пророк из Центральной  Аравии), Саджах и другие пророки и пророчицы появлялись перед  верующими с закрытыми лицами, а во время молитвы, впадая в транс,  закутывались в плащ или в более плотную одежду. Все это были хорошо  усвоенные ими ритуальные приемы, которые они, по-видимому, не раз  совмещали с трезвым расчетом…

 

Не случайно и в Коране, в целом очень  высоко оценивающем роль пророков, упоминаются и такие из них, что  измышляли ложь, обманывали верующих, заявляя, будто им «ниспослано  откровение». Коран клеймит таких пророков как гнусных обманщиков:  «Есть ли кто нечестивее того, кто выдумывает ложь, ссылаясь на Аллаха,  или говорят: «Мне было откровение», тогда как ему никакого не было  откровения?» (6:93).   Впрочем, это категоричное заключение не касалось старого приема,  восходящего, вероятно, к шаманским культам и не раз использовавшегося  и теми, кто выступал как пророк. Речь идет о закутывании, завертывании  в одежду, что вызывалось, по-видимому, кризисным психическим  состоянием, назреванием проповеднического экстаза, понятными людям  того времени. Коран о подобном состоянии говорит в сурах 73 и 74  приподнято, но рассудительно, как о чем-то само собою разумеющемся в  пророческой практике. В начале суры 74 — «Завернувшийся», которая  мусульманскими традиционалистами и европейскими исследователями  считается одной из старейших, читаем: «О завернувшийся! Встань и  увещевай! и господа твоего возвеличивай!

 

и одежды твои очисть! И  скверны беги!» (К., 74:1-5).   Как не вспомнить здесь слова Ф. Энгельса о том, «раз возникнув,  религия всегда сохраняет известный запас представлений, унаследованный  от прежних времен, так как во всех вообще областях идеологии традиция  является великой консервативной силой»[Маркс К., Энгельс Ф. Соч.,  т. 21, с. 315-316.].

 

Период пророческих выступлений в Аравии, как следует из Корана и  позднейших арабских преданий — Сунны, являлся временем острой  социальной борьбы. Ее осложняли углубившиеся социальные противоречия,  когда наряду с родо-племенной знатью, ростовщиками и богатым  жречеством появились саълуки — люди, лишенные средств производства,  бедняки, обремененные долгами. А в домашнем хозяйстве, скотоводстве,  на оросительных работах и как воины, охранявшие торговые караваны,  использовались рабы, ввозившиеся из Африки.

 

He утихали и стычки  кочевников и оседлых, раздоры между ремесленниками и торговцами,  земледельцами и скотоводами, да и неоднократные вторжения чужеземцев

(Visited 1 times, 1 visits today)
Do NOT follow this link or you will be banned from the site! Пролистать наверх