КУРПАТОВ А В СРEДСТВО ОТ УСТАЛОСТИ М 2006 66 С

    Первый тип неврастении совсем не похож на усталость. Иногда возникает впечатление, что человек этот не только не заболел, но напротив, чрезмерно здоров! Но это только на первый взгляд… Да, он может быть весьма активен, выглядеть нетерпеливым, остро реагировать на любую мелочь, хвататься за разные дела, прямо-таки гореть, взрываться! Но все это следствие его чрезмерной чувствительности, возникшей на фоне нервного истощения. Он подобен оголенному нерву — только тронь!   Каждое событие, каждый звук, каждое ощущение вызывают у такого человека бурную, часто раздражительную реакцию. Он настолько ослаблен, что не может контролировать собственные эмоциональные состояния, и они колеблются у него с необычайной амплитудой, от экзальтации до слез. Однако превалируют, конечно, пессимистичные настроения, и даже в моменты душевного подъема дела не спорятся. Человек приступает к работе, но усидчивости нет никакой, все его отвлекает, раздражает, пугает, напрягает.   Глядя на человека, страдающего вторым типом неврастении, тоже не подумаешь, что он сильно устал. Кажется, что ему и уставать-то не с чего, ведь он толком ничего и не делает. Вялый, пассивный, бездеятельный, движется, словно его пыльным мешком по голове ударили, ничего не хочет, ничто его не интересует. Временами он вроде бы и пытается мобилизоваться, но из этого ничего не выходит.   Иногда он жалуется на здоровье, а иногда только об этом и говорит: все у него что-то колит, болит, тянет, давит и т. п. Неспециалист поспешит сказать, что у такого человека болезнь под названием «лень» с осложнением в виде «симуляции». Поспешит и ошибется! У человека действительно произошел полный перерасход жизненных сил, а от этого разнообразные неприятные телесные ощущения только усиливаются. Поэтому идти ему нужно не к терапевту, а к психотерапевту.   Все это, быть может, выглядит несколько странным. Кажется, что уставший человек должен и выглядеть уставшим, но важно же не то, как мы выглядим, а то, как мы себя чувствуем. А в обоих описанных вариантах неврастении человек чувствует себя уставшим, причем смертельно. Впрочем, этому несоответствию нашего внешнего облика и самоощущения есть вполне понятные объяснения, которых мы коснемся чуть позже. После этого нам станет понятно, как вылечиться от хронической усталости и как предотвратить ее новое появление.   Все будем делать последовательно. Если мы попались в руки этой болячки, торопиться нам уже не стоит — все, добегались и доторопились. Желающие вернуть себе утраченное здоровье должны знать об этом «синдроме» все и хорошо понимать его природу, в противном случае никакие терапевтические меры не помогут. Истощение — это истощение, а потому сил у человека, страдающего неврастенией, мало и даже на лечение расходовать их нужно с умом и большой осторожностью.   Единственное, о чем я должен сказать во введении — о взаимосвязи неврастении (т. е. нашей патологической усталости) и депрессии. Быть может, вы уже читали мою книгу «Средство от депрессии», и тогда это замечание вам будет совершенно понятно. Для остальных же я вынужден быть более обстоятельным. У нас с вами есть три возможности: мы можем быть в хорошем душевном и психологическом состоянии; можем угодить в неврастению, т. е. заболеть усталостью; а можем попасть в руки депрессии. В чем здесь отличия?   Когда мы в хорошей форме — стрессы нам не помеха, у нас достаточно сил, чтобы с ними справиться. Если стрессов в нашей жизни становится больше, чем может выдержать нервная система нормального человека (а при нашей-то жизни это не редкость), то нам грозит нервное истощение, а следом — неврастения. Если же мы не справились с этой напастью, то наше положение осложняется до крайности. В голову начинают лезть депрессивные мысли, и именно они сводят нас с ума уже окончательно. Это сумасшествие и называется депрессией. Так что перед нами не три разных состояния, а три последовательные ступени к самому тяжелому из них — к депрессии.   Вот почему так опасна усталость. Со стороны может показаться, что это — ерунда, плюнуть и забыть. Но человек, попавшийся в ее сети, так думать не может и не должен! Если не предпринять всех необходимых мер для борьбы со своей хронической усталостью, она выльется в депрессию. И здесь-то борьба пойдет не на жизнь, а на смерть! И если вы не хотите доводить, что называется, до греха, нужно быть во всеоружии и биться со своей усталостью неистово. Мы должны изгнать врага во что бы то ни стало, победить и никогда больше не подпускать к своим границам.   Поверьте моему врачебному опыту — проследить появление хронической усталости очень легко, прожить с ней с полгода-год также не составляет большого труда, но зато потом начинается настоящая свистопляска. И только тот человек, который по-настоящему заботится о качестве своей жизни, понимает, что усталость — это не легкая психологическая инфекция по типу банального насморка, а своеобразный психологический грипп, осложнения которого — страшная штука.

    Впрочем, не хочу вас пугать. Перед вами книга, а в ней — все, что нужно, чтобы защитить себя и позаботиться о себе. Рекомендации, которые вы в ней найдете, опробованы сотнями пациентов, и эффект (при условии полного и правильного их выполнения) всегда отличный. То есть в самих этих рекомендациях я не сомневаюсь, единственное, что может стать серьезным препятствием к быстрой и безоговорочной капитуляции нашей хронической усталости — это наше же несерьезное к ней отношение. Иными словами, на кону гигантские ставки, и праздного времяпрепровождения у нас не получится, но полезный и необычайно важный разговор будет обязательно. Вот, собственно, к нему и переходим…       Глава 1. Откуда приходит усталость?     Все мы не раз в своей жизни слышали это выражение — «предельно допустимая норма», но что оно значит? Расскажу такую историю. В древнем Риме жил философ, звали его Эпиктет. От рождения он был рабом. Однажды его хозяин, друг и приспешник императора Нерона — Эпафродит — стал за какую-то провинность выкручивать Эпиктету ногу. Эпиктет тихо лежал на земле, пока над ним проводилась эта экзекуция, и повторял: «Ты ее сломаешь». Через несколько мгновений это случилось — нога хрустнула и действительно сломалась. Эпиктет поднял голову, посмотрел на Эпафродита и сказал ему: «Ну я же предупреждал».   Иными словами, все имеет свою меру прочности, нога — одну, человеческие отношения — другую, а голова — третью. Причем наши головы чаще ломаются не снаружи, а изнутри. Если нагрузка на функцию нашего мозга оказывается избыточной, т. е. превышает меру его психической прочности, в нем происходит поломка. И вот, глядишь, мы уже не те, что раньше. Человек, сломавший ногу, чувствует боль, а человек, у которого произошла аналогичная поломка внутри головы, чувствует усталость (по крайней мере, он так это называет). Что он чувствует на самом деле, мы скажем чуть позже, а сейчас выясним свою предельно допустимую норму психической нагрузки, превышение которой и может вызвать неврастению.     Сколько я могу выдержать?     Иногда мы говорим себе: «Нет, этого я не выдержу!». То есть существует некий предел, за которым, как мы знаем по собственному опыту (или догадываемся об этом), может произойти нервный срыв. Причины у этого срыва могут быть самые разные — непонимание со стороны близких (супруга, родителей), трудности в отношениях с ребенком, конфликты с коллегами по работе, проблемы с начальством, финансовые сложности, большая загруженность (как дома, так и на работе). Короче говоря, причин может быть много и самых разнообразных, но все они резюмируются нами одинаково — «Это выше моих сил! Я этого не выдержу!».   Почему я на этом так подробно останавливаюсь? Дело вот в чем. Нам иногда кажется, что для возникновения усталости необходимы какие-то серьезные объективные причины или основания. Окружающие могут говорить нам: «А чего это ты, собственно, устал?! Ты ничего такого и не делаешь, чтобы устать! Вот мы — можем устать, а тебе-то с чего?!». Впрочем, что там близкие, мы иногда и сами думаем: «Господи, что же это со мной такое?! Вроде бы ничего такого и не делаю, а все равно чувствую себя разбитым!». И невдомек нам, что человек может устать вовсе не от того, что он вагоны денно и нощно разгружает, а от того просто, что он думает. Да-да, не удивляйтесь, именно таким образом настоящую усталость и можно заработать!   В своей обычной жизни мы думаем и должны беспокоиться о множестве вещей. Большая часть наших стрессов, конечно, связана с близкими — мы за них переживаем, мы с ними ссоримся, за ними ухаживаем, мы иногда днями напролет только о них и думаем. Кроме близких, впрочем, нас постоянно держит на крючке работа, заработок и ведение хозяйства. Каждая из этих тем — отдельная история. На работе нагрузка — дело естественное: ответственность за выполнение прежних проектов, подготовка новых, планы, отчеты и т. д., не мне вам рассказывать. Ведение хозяйства, как известно, также может быть весьма «нагрузочной пробой». Вспомните хотя бы свой последний квартирный ремонт, и все сразу станет понятно.   Как я уже отметил, проблема головы (а в случае усталости проблема локализуется именно в голове и нигде больше) в том, что она имеет определенный предел нагрузки, свою, если так можно выразиться, пропускную способность. То есть если все нормально и количество информации, которую необходимо переработать нашему мозгу, оптимальное, то мозг легко с этим справляется. Если же количество наших психических актов превышает предельно допустимый уровень, то возникает риск своеобразного «перегорания».   Чтобы этого «перегорания» не произошло, наш мозг начинает защищаться и делает это старым проверенным образом — просто перестает работать, т. е. должным образом реагировать на предъявляемые к нему требования, проще говоря, устраивает саботаж. Недальновидный человек, оказавшись в такой ситуации, начинает себя подстегивать и скоро совершенно выбивается из сил, падая на бегу, словно загнанная лошадь. Человек дальновидный, напротив, должен в такой ситуации прислушаться к собственной усталости и немедленно уйти на, условно говоря, профилактический ремонт.   Впрочем, у нас всегда — «Дела! Дела!», мы не можем их бросить. Нам кажется, что стоит их только на секунду оставить, как случится что-то ужасное. Мы начинаем еще больше переживать (а это все траты наших нервных сил!), а следовательно, еще больше истощаться. В какой-то момент, впрочем, часто возникает иллюзия, что у нас открылось второе дыхание. Мы воодушевляемся, хотя радоваться на самом деле нечему. Потому что мы вошли в так называемую фазу «светлого промежутка», которая свидетельствует не об улучшении нашего состояния, а, напротив, об очень серьезном ухудшении.

    Не думайте, что для усталости нужно что-то такое особенное, из ряда вон выходящее. Она вполне может накрыть нас на фоне обычной жизни, и для этого вполне достаточно просто большого количества маленьких дел, проблем и неприятностей. Попытки разрешить их приведут к растрате сил, и в какой-то момент мозг уведомит нас: «Вы перерасходовали свои резервы». Уведомление будет выслано в виде ощущения усталости. Теперь перед нами альтернатива: мы можем прислушаться к этому уведомлению и принять меры к самоспасению, а можем проигнорировать эти тревожные сигналы и двигаться дальше к состоянию полного банкротства. Дело, как говорится, за нами.   Впрочем, не будем забегать вперед, а изучим то, что я назвал здесь «большим количеством маленьких» дел, проблем и неприятностей. На повестке дня — информационная агрессия, изменение привычного стереотипа жизни и то, что психотерапевты называют «больным пунктом».   На заметку   Железных людей не бывает, но даже если бы такие и встречались, то и у них был бы предел прочности. Мы способны выдержать определенные психические нагрузки, но это не значит, что наша психика станет терпеть любые перегрузки. И если бы мы относились к ней хотя бы с той же заботой, с которой мы относимся к своим домашним питомцам, то вряд ли бы оказались на крючке у хронической усталости. Однако, как выясняется, четвероногие живут у нас лучше двуногих.   —     Научный факт: «А нервные клетки — против!»     Наш мозг — это орган тела, и, как любой орган тела, он состоит из клеток — нейронов. Каждая нервная клетка — это отдельный организм, у которого есть свой мозг (ядро клетки), тело и конечности (отростки), а главное — жизнь. И когда мы говорим об усталости, в каком-то смысле речь идет не об усталости вообще, а об усталости конкретных нервных клеток. Сейчас я попытаюсь объяснить это как можно проще (сам по себе это вопрос исключительной сложности).   Задача клетки — передавать (или не передавать) нервный импульс. Как это происходит? Все нейроны связаны друг с другом посредством нервных окончаний (отростков). Когда одна нервная клетка по тем или иным причинам возбуждается, в месте прикрепления ее отростка к другой нервной клетке появляются специальные вещества — нейромедиаторы (серотонин, ацетилхолин, ГАМК и др.).   Какое-то из этих веществ подходит к рецепторам соседней нервной клетки, как ключ к замку (именно поэтому нейромедиаторы бывают разными и вызывают возбуждение только каких-то конкретных нейронов, а не всего мозга сразу). Замок открывается, и из этой — соседней — нервной клетки через специальные каналы начинают вытекать ионы, что изменяет ее электрический заряд, т. е. она также возбуждается. Дальше эта клетка начинает аналогичным образом активизировать другую, та, в свою очередь, третью, и так по мозгу бежит нервный импульс.[Тут, наверное, нужно добавить, что, кроме активизирующих клеток, в мозгу одновременно начинают работать еще и тормозящие клетки, которые корректируют это возбуждение. Так что все на самом деле куда сложнее, чем может показаться на первый взгляд, и самое, как иногда кажется, «простое» действие в ряде случаев оплачивается огромными тратами нервной ткани.]   В самом простом нашем нервном акте оказываются задействованы миллионы нервных клеток. Это происходит, когда вы идете, стоите, едите, спите, а в особенности — когда думаете, переживаете, осуществляете какое-то большое, серьезное и осмысленное действие. Для обеспечения всей этой нашей деятельности клеткам необходимо иметь в своем запасе достаточное количество нейромедиаторов и ионов. Но может случиться так, что их станет недостаточно.   И вот еще одна немаловажная деталь. Чем больше в нашем мозгу противоречивых тенденций (например, мы и хотим что-то сделать, и запрещаем себе, и боремся с этим запрещением), тем большая нагрузка ложится на наши нервные клетки, тем сложнее им договориться друг с другом, тем больше сил они тратят на эти «переговоры».   Работая, наши нервные клетки тратят свой заряд, а его ровно столько, сколько его есть — не больше и не меньше. И чем больше мы его тратим, тем труднее клетке работать — изменяется скорость реакции, возможность влиять на другие клетки, собственная работоспособность, возникают сбои, срывы, парадоксальные реакции; короче говоря, она становится слабым «игроком». Впрочем, кроме основного своего заряда, нейроны имеют еще, если так можно выразиться, и НЗ (неприкосновенный запас), но тратить его, мягко говоря, не рекомендуется.   Этот НЗ необходим нашим нервным клеткам для последующей работы по восстановлению своих собственных истраченных сил. Представьте себе такую ситуацию — вы оголодали настолько, что в вас вообще не осталось никаких сил. Сможете ли вы после этого восстановиться? Сами — нет, потому что у вас уже нет сил ни на прием пищи, ни на ее переваривание, ведь это все работа! Так и с нервными клетками — напрягать их можно, но если вы зашли за условную красную линию, т. е. начинаете тратить НЗ своих нейронов, то это, мягко говоря, рискованно.   Поиздержавшись, наши клетки встают на подзарядку, заряжаются, а потом снова могут приниматься за дело.   Но если мы истощили их ресурс до такой степени, что восстановление этого заряда становится для отдельно взятой клетки трудным делом, то и отдых не всегда оказывается целительным. С другой стороны, все это лишний раз убеждает нас в том, что нагрузка на нервную клетку должна быть в рамках ее возможностей и даже чуть меньше.   И, наконец, еще одна серьезная проблема связана с темпом подачи новых задач нашим нервным клеткам. После того как они потратили часть своего заряда, возбудились для решения какой-то конкретной задачи, им нужно время, чтобы прийти в себя. Нейромедиаторы должны вернуться в свои «гаражи», да и ионам, вышедшим из клетки во время ее поляризации, необходимо успеть забежать в нее по упомянутым каналам. Если же новый сигнал поступит в клетку прежде этого, то она уже просто не сможет обработать его адекватно. Возникнет сбой в системе, а потому и вся ее деятельность окажется под угрозой.   Так что нервные клетки — против психологических перегрузок!

      От глобализации с приветом…     Не знаю, слышали вы об этом или нет, но я в любом случае вынужден об этом сказать. Главным стрессом для современного человека наука считает — что бы вы думали? Обычную информацию, т. е. то, чем мы сейчас все так гордимся — телевидение, прочие СМИ, мобильная связь, Internet. Все это, как оказывается, наши гробовщики и могильщики.   Количество информации, которое поступает каждому из нас в единицу времени, просто несопоставимо с теми информационными нагрузками, которые испытывали наши предки еще три-четыре поколения назад. И если большинство подданных Российской империи узнавали о смене своего царя-батюшки в лучшем случае через нескольких лет после восшествия на царствие очередного императора, то теперь посредством СМИ мы получаем каждодневную, ежеминутную информацию о смене всех и вся во всем мире!

    Это, разумеется, только пример. Но вы задумайтесь, что могли рассказать вам ваши деревенские соседи каких-нибудь сто-двести лет назад, если они, в лучшем случае, два раза в год выезжали в уездную столицу на ярмарку? А теперь сопоставьте это с тем, сколько информации мы получаем каждый день от участников разнообразных ток-шоу, научных программ, новостей!.. Конечно, вся эта информация кажется нам незначительной, несущественной, но, как известно, с миру по нитке…   Странно ли, что теперь мы все чаще думаем о том, как бы сбежать «в деревню… в глушь, в Саратов» (точнее, под Саратов и как можно дальше)? Случается, что давление на нас информации оказывается столь сильным, что мы не можем без ужаса и внутреннего содрогания слышать очередной телефонный звонок! Один только его звук выводит нас из равновесия! Мы выключаем телевизор, потому что просто перестаем понимать, о чем там идет речь, отказываемся идти на какое-нибудь очередное представление, потому что нам кажется, что мы этого не вынесем.

    Вспомните, как вы иногда часами бессмысленно переключаете каналы на вашем телевизионном пульте и не можете ни на чем остановиться. Вам кажется, что по телевизору не показывают ничего интересного? Это иллюзия. Просто ваш мозг настолько устал от информации, настолько ею перегружен, что теряет способность что-либо воспринимать — обдумать, прочувствовать, пережить, сделать выводы. Разумеется, все нам кажется скучным и неинтересным. А на самом деле просто больше некуда, не влезает в головушку — перегрузка.   Данное состояние ученые называют гиперстимуляцией. Современный человек стал жертвой избыточного количества информации, которая обрушилась на него подобно снежной лавине. Причем подобным образом, как выяснилось, можно свести с ума даже собачьи мозги, не говоря уже о нашем чрезвычайно сложном, а потому и необыкновенно ранимом «инструменте».   Иван Петрович Павлов — гениальный русский ученый — сначала нагружал собак небольшим количеством интеллектуальной работы, и они замечательно справлялись с заданиями. При увеличении информации ситуация резко менялась: там, где нужна была реакция — ничего; там, где ее не нужно было вовсе, она оказывалась огромной. Собака, иными словами, теряла всякую адекватность. В дальнейшем, при увеличении информационных нагрузок, животные и вовсе превращались в абсолютно невменяемые существа. И никакие попытки Ивана Петровича вернуть им здравомыслие эффекта не имели.   Ровно таким образом происходит и с человеком. Когда поступающей информации столько, сколько может переварить его психический аппарат, все нормально. Как только возникает избыток информации, начинается тревога. Причем там, где действительно требуется активность, человек оказывается бездеятелен; там, где никакой активности не требуется, он впадает в ажиотаж. На предельный переизбыток информации человек и вовсе реагирует полной пассивностью, апатией, безразличием, эмоциональной тупостью и т. п.   Лауреат Нобелевской премии Алвин Тоффлер — представитель достаточно странной профессии, он «историк будущего». И его прогнозы не отличаются особенным оптимизмом: человек, считает Тоффлер, будет пытаться найти спасение от информационной цивилизации, которую сам же и создал. Забраться в раковину, ни о чем не думать, никого не видеть и не слышать — вот мечта, которая определит поведение человека XXI века.   Мы привыкли восхищаться научными достижениями, новыми технологиями, новыми возможностями. Мы столько гнались за благами цивилизации, что позабыли о самых простых вещах. Мы даже не потрудились выяснить, какими окажутся последствия всех этих наших «достижений». Подобные ошибки непростительны. Человек потихонечку сходит с ума и, конечно, этого не замечает, но подобная слепота — только лишнее доказательство его безумия.   На заметку   Не следует думать, что для нашей усталости нет объективных причин, они всегда есть и они объективны. Неврастения — результат перегрузки нашего мозга, его своеобразное «перегорание». Поскольку же у современного человека мозг и так перегружен из-за переизбытка информационных воздействий и самого темпа нашей жизни, то и самая маленькая неприятность способна переполнить эту чашу. Как это ни печально, у нас всегда есть шанс «сорваться», даже без пропасти. Вот почему мы просто не имеем права относиться к себе и своему душевному состоянию несерьезно.   —     Меняем тактику!     Впрочем, информация — это не единственный наш враг, обретающий вид благоверной овцы и ранящий нас исподтишка. Есть и еще один товарищ, который ведет себя точно таким же образом — изводит человека незаметно и часто под совершенно благовидными предлогами. Его имя — «динамический стереотип». [Я уже рассказывал об этой нашей ахиллесовой пяте в книге «Как избавиться от тревоги, депрессии и раздражительности», и все желающие смогут найти там по этому поводу исчерпывающую информацию. Здесь же я только упомяну об этом феномене вкратце, поскольку знать, где тебя подстерегает опасность, всегда лучше, нежели не знать этого.] Из-за этого психического механизма мы часто оказываемся в совершенно дурацком положении — в нашей жизни происходят позитивные изменения, а мы с каждым днем чувствуем себя все хуже и хуже, пока не оказываемся, наконец, совершенно невротизированными.

    Вкратце ситуация выглядит следующим образом. Мозг человека, как и мозг любого другого животного, стремится к тому, чтобы автоматизировать каждое свое действие, т. е. превратить его в привычку. После того как такая привычка сформирована, она охраняется психикой, как священная корова. Что бы ни происходило, какие бы новые обстоятельства ни появлялись, мозг человека и животного пытается придерживаться прежнего, установленного однажды стереотипа поведения.   Проверенный на практике способ поведения и, по случаю, не приведший к летальному исходу, запоминается мозгом как «проходной вариант», как безопасная форма поведения. Сколь бы ни были хороши другие возможные варианты поведения в этой ситуации, они попадают под жесткий запрет. Стереотипное же поведение, напротив, дело понятное и знакомое, и потому милее оно сердцу нашему любых замков воздушных и журавлей непойманных!   Своя рубашка, знаете ли, к телу ближе, а потому что бы ни происходило, как бы ни менялась наша жизнь, ригидный и косный мозг (а в основании своем он именно такой — косный и ригидный) всеми своими фибрами пытается реализовывать прежние, проверенные однажды стереотипы поведения. Береженого, как говорится, бог бережет. И потому при любых жизненных переменах (вступлении в брак, разводе, переезде, трудоустройстве и т. п.) мозг человека пытается изо всех сил сохранить прежние свои повадки и привычки. Понятно, что это, мягко говоря, не всегда удается, и человек впадает в тревогу.

    Поразительно, но инстинкту самосохранения абсолютно безразлично — благоприятно новое поведение и новые условия жизни или же они плохи. В любом случае он реагирует на них самым негативным образом. Для подтверждения этого факта над одной из собак ученые мужи произвели такой эксперимент. Сначала ее обучили определенным образом доставать подкормку из специального устройства. Здесь нужно заметить, что в качестве подкормки (вознаграждения за удачное выполнение задания) использовался сухарный порошок (вещь, как вы догадываетесь, съедобная, но отнюдь не деликатес).   Собака совершенно освоилась с этой задачей, выполняла ее быстро и успешно, но вот в очередной раз вместо сухарного порошка в это устройство положили не сухарный порошок, а кусок свежего мяса (вот уж поистине собачий деликатес!). Что же произошло? Собака, как и обычно, т. е. следуя своей привычке, подбежала к этому устройству и специальным образом открыла его крышку, но, не обнаружив там сухарного порошка, впала в ужасное беспокойство, отказалась от мяса (вы можете себе это представить!?) и вообще полностью лишилась способности справляться с этим заданием!   Мясо стократ лучше сухарного порошка, но если, согласно привычке, должен быть порошок, мясо уже не подходит, причем ни под каким соусом. Инстинкт самосохранения интересуется не последствиями поведения, а строгим и непременным выполнением всех пунктов, заложенных в программу данного стереотипа поведения. Вот почему простая привычка — это наиглавнейший форпост инстинкта самосохранения, предохраняющего нас от неизвестности и всего, что с ней может быть связано.   И надо сказать, что именно наш соотечественник — Иван Петрович Павлов — сформулировал основное интересующее нас здесь положение: при всяком нарушении привычного стереотипа поведения животное испытывает целый перечень негативных эмоций (и в первую очередь — страх и тревогу), а при возобновлении этого стереотипа, напротив, испытывает эмоции положительные (радость или удовлетворение). В нашей с вами жизни тому множество примеров.   Вспомните замечательное чувство тихой радости, когда вы возвращаетесь в когда-то дорогие вам места. Да, знаменитое и крайне приятное чувство милой ностальгии — результат возобновления прежнего стереотипа поведения, которое, разумеется, сопровождается положительными эмоциями. Или возьмем другой пример. Всякий раз, когда наша жизнь совершает свой очередной крутой вираж, наша психическая организация переживает жесточайший стресс, возникает сильнейшее нервно-психическое напряжение, выражающееся, как правило, чувством смутной, а то и явной тревоги, способной привести к тяжелейшему нервному срыву.   Психотерапевты постоянно сталкиваются с самыми, на первый взгляд, странными ситуациями. Человек, отработавший на севере двадцать лет, переезжает, наконец, в среднюю полосу. По идее, теперь только жить и радоваться, но эта идея, как часто бывает, кардинально расходится с реалиями жизни. Переселенец испытывает стресс, который может закончиться или инфарктом-инсультом, или банальной, как мы теперь понимаем, неврастенией. Впрочем, для запуска этого механизма вполне достаточно переехать с квартиры на квартиру, устроиться на новое место работы, просто получить повышение по службе! А что уж говорить, например, о переезде из «советского лагеря» в страну «недоразвитого капитализма»!   Да, это, быть может, покажется кому-то странным, но те изменения, которые произошли с нами за последние десять-пятнадцать лет, оказались одним из самых серьезных испытаний для нашей психики. А потому трудно себе представить россиянина, который бы не страдал в течение этого времени неврастенией, не говорил бы: «Я ужасно устал!» и не слышал бы в ответ: «А кому сейчас легко?!».   На заметку   Мы все, в каком-то смысле, заложники своего психического аппарата. И неврастения настигает нас всякий раз, когда мы беспокоим устоявшуюся жизнь своего мозга какими-то нововведениями. Причина его не интересует, хорошо или плохо — ему наплевать; мозг сердится, входит в состояние выраженного возбуждения и «перегорает». А мы идем к доктору и получаем свои диагноз — «неврастения» или «синдром хронической усталости».   —     Хорошо в стране советской… что?!     Прошедшие 10-15 лет стали для россиян серьезнейшим испытанием. То, что нам довелось пережить, когда-нибудь историки сравнят с тяжелейшими социальными потрясениями — падением римской империи, великими эпидемиями, мировыми войнами, американской великой депрессией и т. п. К счастью, впрочем, человек смотрит на свою жизнь не исторически, но сугубо практически, сиюминутно. Однако же из песни, как известно, слов не выкинешь…

    Сам мир, в котором мы жили, изменился за эти несколько лет кардинально. Где наши былые ценности и идеологические представления, социальные и этические стандарты, где наша наивная вера в счастливое будущее? Нет их, днем с огнем не найти, теперь все по-другому. Все изменилось. То, что ранее представлялось дурным, теперь, напротив, возведено чуть ли не в культ. То, о чем ранее нельзя было даже говорить, теперь в изобилии наличествует в средствах массовой информации. Изменились даже те основополагающие принципы, которые позволяли нам определить самих себя; выражаясь научным языком, у нас произошел «кризис идентичности». Спроси у себя: кто ты, что ты, где ты, ради чего ты? И ответа не последует, хотя без этого ни поверить в себя, ни помочь самому себе невозможно.

    В целом, большая часть произошедших трансформаций (хочется в это верить) к лучшему, но это — лучшее «на отдаленную перспективу», а сейчас — тяжелейший стресс, вызванный нарушением прежних стереотипов поведения. Новые же пока весьма и весьма умозрительны, они не стали еще плотью и кровью нашей психологии, а потому нет у нас опоры, нет определенности и уверенности. Весь наш мозг, вся наша психика, бывшая «крепко сбитой», теперь напоминает собой какой-то «замороженный долгострой» — остов здания, кажется, есть, но жить в нем нельзя, ну а если и можно — то плохо и тяжело.   Вообще говоря, с психотерапевтической точки зрения стрессы бывают трех видов. Первый — это когда тебе или твоим близким угрожает смертельная опасность (такие стрессы, к счастью, случаются относительно редко). Второй — это когда ты не можешь жить так, как тебе хочется. Разумеется, это стресс, и тут невроз человеку совершеннейшим образом гарантирован. А есть и третий — это когда ты не можешь жить так, как ты привык жить прежде. Кажется, что это совершенно невинная штука, ведь «человек ко всему привыкает». Мысль верная, но немногие дают себе труд осмыслить эту банальность и понять, чего это стоит нашему психическому аппарату — привыкнуть к новому. В действительности сила такого стресса часто не только сопоставима, но даже превышает все предыдущие.   Почему трудно переучиться писать другой рукой? На первый взгляд — делов-то! Нашему мозгу надо просто перенастроиться, сформировать новые рефлекторные пути, заставить психическое электричество бегать, условно говоря, не справа налево, а слева направо. Но эта перенастройка — величайшая нагрузка на психику, величайшая! Она сначала будет отчаянно сопротивляться этому нововведению, потом просто откажется что-либо делать и уж затем, если немыслимыми усилиями «додавить» несчастную, с горем пополам перейдет к новому образцу поведения. А тут нам за каких-то десять лет не просто механическое действие надо было изменить, а всю наисложнейшую организацию собственного мировоззрения! Так что стресс вышел огромный, хотя большинство нормальных людей его не заметило!     «Больной пункт»     Как вам нравится это выражение — «больной пункт»? Если бы я не знал, каким смыслом его наделяют в научных работах, то мне бы это сочетание показалось забавным. В самом деле, так физиологи называют то, что мы в своей обыденной жизни называем «личными проблемами». Итак, несколько слов о «больных пунктах» и о том, как они приводят нас к неврастении.   Представьте себе, пожалуйста, такие картинки. Женщина, прежде уверенная в своем браке, вдруг узнает, что ее муж ей изменяет… А другой женщине муж вроде бы не изменяет, но сексуальные отношения, которые для нее очень важны, отсутствуют уже больше полугода… Мужчина, ожидавший повышения по службе, засидевшийся уже на своем месте и недовольный своей зарплатой, узнает вдруг, что это повышение получил кто-то другой… У женщины сын в армии, и есть подозрение, что в скором времени его переведут поближе к Чечне; а у другой женщины сын стал наркоманом…   Кто-то узнает о том, что у него страшный диагноз, например, саркоидоз, прогнозы врачей неутешительны, а состояние заметно ухудшается… У другого человека тем временем заболел его пожилой родитель, пришлось взять его к себе, ухаживать за ним, а он сам не ходит, себя не обслуживает и еще всем недоволен, капризен… Еще один узнал, что на него завели уголовное дело и он не уверен, что есть за что, впрочем, если учесть наличие недоброжелателей со связями, последнее и необязательно…   Следующий просто дал кому-то взаймы крупную сумму денег, а тот, его должник, не спешит расплачиваться, и, более того, сменил телефон и куда-то уехал… Другой занял деньги и был уверен, что сможет быстро погасить свой долг, но дела пошли не так, как он ожидал, и о возврате этих средств он боится и думать… А вот еще один…

    Список можно продолжить, но это только перечисление фактов, а что происходит внутри человека, оказавшегося в подобной ситуации? Женщина, которая узнала об измене мужа, находится в состоянии шока, в какой-то момент ей начинает казаться, что земля просто ушла у нее из-под ног. Она пытается взять себя в руки, но ничего не получается. Все ее мысли только о том, где он, с кем, что делает, чем все это закончится, а главное, — как ей теперь жить. Она просчитывает каждую минуту его жизни — звонит на работу, исподволь задает наводящие вопросы, проверяет его звонки, электронную почту, связывается с его друзьями, иногда даже пытается следить. Параллельно она думает о детях, о том, что скажет родителям, о своем возрасте и о том, что ей теперь никто не поможет. С трудом она сдерживает слезы, боится поделиться случившимся хоть с кем-нибудь. Ей кажется, что жизнь кончилась, что в ней никогда больше не будет светлых дней. И все эти мысли одолевают ее сутки напролет, пропадает сон и аппетит, она мучается, но все же пытается держаться…   Мужчина ожидал повышения по службе, и давно. Зарплата его не устраивает, он уже даже думал уволиться, но было жалко пустить под хвост столько лет работы, да и куда он пойдет? Тут пришло счастливое известие, что его кандидатура рассматривается в качестве основной на более высокую должность в компании. Он уже представлял себе, что будет на этой должности делать, какие возможности ему откроются. Его уже заблаговременно поздравляли другие сотрудники фирмы и даже относиться к нему стали по-другому. И вдруг как снег на голову — известие, что должность ушла с молотка и совершенно другому человеку. Планы рушатся, он начинает ненавидеть руководство компании, презирать то, что делает, и то, что за это получает. Ему невыносимо видеть ехидные косые взгляды недоброжелателей и сочувствующие глаза своих прежних «болельщиков». Ему кажется, что он никто, что он ничего в своей жизни не добился, что все его усилия потрачены даром, что он не состоялся и теперь, возможно, уже никогда не состоится. И эти мысли одолевают его и днем и ночью, пропадает сон, он выпивает, чтобы забыться, мучается, но все же пытается держаться…   Такому же, а то и куда более подробному анализу можно подвергнуть и другие упомянутые личные проблемы. Все они полны боли, внутреннего напряжения, страха, ненависти и бесконечных дум. Впрочем, даже нельзя сказать, чтобы человек в таком состоянии думал, нет, он не думает, он «гоняет» мысли в голове. Но во всей ли голове? Вся ли голова в такой ситуации поражена этим недугом? И да, и нет.

    «Пункт» (в географическом смысле и на физиологическом жаргоне) — та часть мозга, которая отвечает за данную, конкретную сферу жизни человека (семейную, профессиональную, интимную и т. д.). Возникшая проблема локализуется именно в этом «пункте», который становится теперь «больным». Именно в нем, в данном конкретном участке мозга и локализуется болезненное напряжение, а уже с него оно передается дальше, к другим отделам, охватывая их, как разгорающийся пожар. Какие-то участки мозга начинают полыхать, какие-то застилает дым. [Кто-то из моих читателей, вероятно, уже узнал в «больном пункте» «патологическую доминанту». Для получения более подробных объяснений описываемого здесь феномена мне придется снова сослаться на книгу «Как избавиться от тревоги, депрессии и раздражительности», вышедшую в серии «Карманный психотерапевт».]   Кому-то, возможно, такой «больной пункт» и покажется маленьким, но он необыкновенно прожорлив, а поскольку вся наша нервная система — это единая сеть, то наличие такого мощного эпицентра неблагополучия в ней достаточно быстро сказывается на всех остальных сферах жизни человека. «Больной пункт» оттягивает на себя все силы, все средства и просто время. Так что на прочие интересы и нужды у человека ни того, ни другого, ни третьего просто не остается!   Соответственно, начинают возникать сложности. Человек просто перестает справляться со своими обычными нагрузками, его дела скапливаются, как гора немытой неделями посуды. Постепенно подступиться к решению этих маленьких проблем становится все труднее и труднее. В отдельности, т. е. сами по себе, они, как кажется, и несерьезны, но в нынешнем состоянии человека превращаются в нечто гигантское и невыполнимое.   И ведь обо всем этом нужно думать, а сил нет, и из-за этого человек начинает переживать еще больше. Тем временем усилия, которые он затрачивает на такое бессмысленное складирование своих мелких проблем, и вовсе подрывают его психический бюджет. Иными словами, львиную долю сил человека съедает его «больной пункт», но поскольку прочие задачи из-за этого не решаются, они накапливаются, их надо хранить, а это тоже затратно. Тут-то и возникает порочный круг, дальше дорога неврастении открыта…   На заметку   Чаще всего неврастения начинает свой завоевательный поход с малого. Сначала психологическое напряжение захватывает какой-то небольшой участок мозга (проблема может быть и вовсе пустяковой!). Но постепенно напряжение «больного пункта» охватывает и другие участки мозга. Человек тем временем теряет способность быстро и качественно решать даже те жизненные задачи, которые прежде казались ему мелочевкой. Теперь они накапливаются, и каждая из них превращается в отдельную проблему. Силы расходуются все в большем и большем объеме, после чего и наступает срыв. Так, выражаясь научным языком, «больной пункт может сорвать работу всей нервной деятельности».   —     Научный факт: «У меня на это семь причин!»     Догадываюсь, что неспециалисту трудно понять сложные перипетии наших психических процессов. Мы их не видим воочию, не держим в руках рычаги работы своего мозга, и к нему не приделаны веревочки, за которые можно было бы подергать и моментально получить некий планируемый эффект. Так что его работу нелегко вообразить, представить себе, осознать. Но, к сожалению, если мы хотим победить неврастению, другого пути у нас просто нет, в противном случае будет не лечение, а его имитация.   Конечно, одним только «больным пунктом», «сшибкой нервных процессов» и «срывом нервной системы» дело не ограничивается. Да, эти феномены лежат в основе неврастении, но существует еще и масса предрасполагающих факторов, отягощающих течение этого заболевания. И описать их куда легче, но все-таки не следует путать здесь основное со вспомогательным (если, конечно, таким словом можно назвать факторы, утяжеляющие наше состояние). Останавливаюсь на этом особо, потому что в аналогичных пособиях, посвященных «усталости», часто эти предрасполагающие факторы выдают за причину неврастении, а это не так.   Итак, повторюсь, несколько слов о предрасполагающих факторах, усиливающих и отягощающих течение неврастении. Во-первых, это — нарушение ритмов сна и бодрствования, а проще говоря, разнообразные нарушения сна. Сон — это отдых, во время сна нервные клетки восстанавливают свой заряд, а главное — все нервные процессы, освобожденные от других нагрузок, характерных для бодрствования, отстраиваются и упорядочиваются. Если этого по тем или иным причинам не происходит, нашей психике тяжелее держать удар обстоятельств. Поэтому недосыпание, прерывистый сон, постоянная смена режимов труда и отдыха (прежде всего, во время сменного графика работы), кошмарные сновидения и храп — все это факторы риска развития неврастении. [Заинтересованный читатель может найти подробное описание этой проблемы в моей книге «Средство от бессонницы», вышедшей в серии «Экспресс-консультация».]   Во-вторых, нельзя не упомянуть и гормональные нарушения. Гормоны регулируют деятельность внутренних органов нашего тела, а потому если здесь возникают какие-то проблемы, то начинаются сбои в работе организма. При этом от физического состояния организма зависит тонус, состояние нашего головного мозга. Если организм заболевает, то и мозг терпит убытки, а потому оказывается более уязвим для воздействия разных психотравмирующих агентов. Вот почему диабет, заболевания щитовидной железы, климакс — это факторы риска.

    В-третьих, наши силы могут подорвать любые болезни — и хронические заболевания, и, в особенности, инфекции, включая разнообразные вирусы. Хроническая болезнь — это постоянный источник неблагополучия в организме, а потому он систематически нарушает его гармоничное функционирование. Если же хроническая болезнь, ко всему прочему, сопровождается нарушениями обмена веществ или болевым синдромом, то мы и вовсе оказываемся в зоне серьезного риска. Инфекция, со своей стороны, является истощающим фактором, она заставляет наш организм «гореть», а потому «жжет» его резервы. Простуда и обычный герпес иногда способны так подорвать силы организма, что мозг человека теряет способность справляться и с минимальными нагрузками.   В-четвертых, это нарушения в системе питания и авитаминоз. Недостаток необходимых организму питательных веществ и витаминов — это серьезная проблема, которая заслуживает отдельного разговора.   В-пятых, организм может быть ослаблен некоторыми лекарственными препаратами, о действии и побочных эффектах которых всегда нужно интересоваться у лечащего врача.   В-шестых, определенный урон нашему потенциалу наносят вредные привычки, прежде всего, злоупотребление алкоголем и табакокурение.   Впрочем, этот перечень можно продолжать почти до бесконечности. Конечно, об основных вещах нужно помнить и понимать, что чем больше в вашем арсенале факторов риска, тем больше вероятность, что вы окажетесь в плену у неврастении и тем труднее вам будет с ней справляться. Но если вы знаете, что находитесь не в лучшей форме (только что перенесли инфекцию, не могли какое-то время обеспечить себе полноценного питания, врачи обнаружили у вас гормональный сбой и т. п.), то нужно просто быть более к себе бережным. Но не стоит думать, что вся проблема в воде, еде и гастрите, а мозг как будто и ни при чем. Устает мозг, заболевает неврастенией мозг, а потому он и именно он — альфа и омега нашей работы по борьбе с неврастенией.     Когда наступает неврастения?     Теперь мы можем подвести некоторые итоги и указать те пути, которые ведут нас к состоянию хронической усталости. Всего этих дорог три.   Вариант номер один. Чтобы сделать себе неврастению, нужно взять на себя массу самых разнообразных дел (обязанностей, работ и т. п.), не отдыхать, перенапрягать свой мозг избыточными нагрузками, а также обзавестись когортой большого числа незначительных на первый взгляд жизненных проблем, а также, для пущей верности, войти в череду неурядиц.   Наш мозг работает хорошо, если ему дают возможность «отработать» каждую проблему как следует, «с чувством, с толком, с расстановкой». Каждая задача требует сосредоточенности, и чем выше эта сосредоточенность, тем больше шансов решить ее быстро и качественно. Разумеется, легче собраться и бросить все силы на решение одной задачи, чем пытаться решать сразу несколько и без всякой гарантии на успех.

    В том варианте развития неврастении, который мы сейчас рассматриваем, это золотое правило человеком игнорируется. Он думает, что поскольку находится в хорошей форме (а сначала у него именно такая — хорошая — форма), ему можно взять на себя большие нагрузки — надавать обещаний, включиться в несусветное количество дел и проектов, найти еще какую-нибудь дополнительную работу и т. д. Но это ошибка, не нужно переоценивать возможности своего мозга, поскольку они небезграничны.   Итак, мозг пытается делать десять дел сразу, и, разумеется, у него возникают накладки — где-то что-то недосмотрели, пропустили, не заметили, в другом месте — забыли, проигнорировали, понадеялись на авось, и вот результат… Большое количество маленьких сшибок в разных местах («пунктах») подрывает устойчивость системы в целом; мозг, прежде, образно выражаясь, стоявший на четырех лапах, теперь балансирует на трех, на двух, а то и вовсе — на одной. «Идет бычок, качается, вздыхает на ходу, ох, доска кончается, сейчас я упаду».

    Все это вместе взятое вызывает в человеке чувство тревоги, общую напряженность, он пытается работать лучше, все контролировать, за всем уследить, везде успеть. Но если это ему не удается (а это и в лучшие времена не получалось), то начинаются уже более серьезные срывы в работе мозга. Человек начинает переживать, что вполне естественно, но именно эти переживания и подрывают последние основы стабильности работы его психического аппарата. Мозг как система жизнеобеспечения сначала работает на пределе своих возможностей, а потом начинает сыпаться, словно карточный домик. Сбои идут один за одним, и… Здравствуй, неврастения!   Вариант номер два. Неврастения гарантирована нам и в том случае, когда мы, сами того не подозревая, начинаем репрессии в отношении собственных психологических реакций. Если у человека возникают проблемы и «больные пункты», он может собраться и выдвинуться в наступление, а может долгое время пытаться себя сдерживать, подавлять свои эмоции, т. е. проще говоря, держать лицо или марку. И это чревато!

    Наш мозг любит не только все делать последовательно, переходя от проблемы к проблеме чинно и не торопясь, ему важно еще и доводить любое начатое дело до логического конца. Он специалист по «полным циклам». [Об этой особенности работы нашего мозга я уже рассказывал в книге «Счастлив по собственному желанию», в главе «Уходя, закрывайте двери! (или о том, как завершать незаконченные ситуации)», там есть и все необходимые рекомендации по вопросам предупреждения подобных неприятных оказий.] И поэтому если в нас возникает раздражение, а мы не находим для него выхода, не даем раздражению вырваться наружу в виде вспышки агрессии, наш мозг переживает тяжелую травму.   Сдерживать свои эмоции, подавлять их — небезопасно для здоровья. И это касается не только негативных, но и позитивных эмоций. Любящий человек, не имеющий возможность проявить свою любовь, не находящий взаимности, оказывается ровно в таком же положении (в физиологическом смысле), что и человек, сдерживающий свое раздражение. Возбуждение возникло, а выхода для себя не нашло, и вот бегает теперь, словно шаровая молния, по нервным путям, вызывая в них то сбои в работе мозга, то эффект короткого замыкания, то нервную судорогу. И ведь это все работа — удерживать в себе свои чувства! Трата сил производится немыслимая!   Возникнет ли на этом фоне истощение? Разумеется. Энергия, так и не вышедшая наружу, ведет себя подобно захватчику-мародеру — что не унесу, то хотя бы попорчу. К сожалению, все это происходит автоматически и никак не контролируется сознанием. Сознание только заталкивает проблему глубоко внутрь, а что происходит там, внутри, иногда даже не знает. Разумеется, подобные ситуации могут быть решены и иначе, без выхода в неврастению, но, к сожалению, об этом человек задумывается, как правило, лишь после случившегося.   Вариант номер три. Третий вариант развития неврастении, а проще говоря, третий способ довести себя до состояния полной некондиции — это встать перед проблемой выбора. Наш мозг, как мы уже выяснили, любит все делать последовательно и доводить начатое до конца, но, кроме прочего, ему весьма любезна определенность. Отсутствие же определенности мозг воспринимает как величайшее бедствие.   Вот представьте себе, мозг решает какую-то задачу, ему нужно принять решение и начать уже, наконец, двигаться в каком-то направлении, а он не может, потому что не знает, какое решение ему принять. Наша жизнь, как известно, это система сдерживаний и противовесов [Обо всем этом я попытался рассказать в книге «Пособие для эгоиста», вышедшей в серии «Карманный психотерапевт».], не все получается так, как хочется, чтобы оно получалось, а у всякого нашего поступка всегда есть и положительные, и отрицательные стороны. То есть что бы мы ни делали, оно пройдет не без последствий. Вопрос — каких? И если ответ на этот вопрос не очевиден, то возникает ситуация неопределенности, и мозг, двигающийся, как обычно, на полном ходу, вынужден резко затормозить.   Последствия этого торможения для него весьма и весьма травматичны. Ведь энергия — это сила, она, как известно, может менять направленность или качество, но она не исчезает, когда в ней нет необходимости. Особенных каких-то подушек безопасности в мозгу не предусмотрено, и вот мы ударяемся о неопределенность; вся конструкция мозга испытывает в этот момент чудовищную деформацию, подобную той, которую переживает автотранспорт при столкновении с другим автотранспортом лоб в лоб.   Напряжение расходится по всей нашей психической организации, нарушает работу других зон мозга, возникают многочисленные сбои и неполадки, а потому если такая неопределенность — «ни да, ни нет» — продлится чуть больше нужного, можно вызывать скорую психотерапевтическую помощь, без психотерапевта уже не обойтись. В конечном счете, не так важно, где именно произошла авария — на автостраде или в мозгу, она всегда авария, а потому есть пострадавшие. Диагноз здесь, впрочем, тот же, что и в двух первых вариантах — неврастения.   На заметку   Наш мозг — существо хорошее и работящее, однако капризное. У него есть набор вполне естественных требований. Во-первых, он любит все делать последовательно, не торопясь: сначала одно, потом — другое. Во-вторых, он имеет склонность все доводить до конца, а незавершенные дела его напрягают; поэтому если напряжение в нем возникло, нужно его куда-то деть. В-третьих, он во всем жаждет определенности — или «Да!», или «Нет!», поскольку в этом случае он знает, что делать, и не топчется на месте (что для него смерти подобно). И как только мы нарушаем хотя бы одно из требований нашего мозга, в нем начинаются сбои, которые и приводят нас прямой дорогой к неврастении.   —   Впрочем, нам нужно еще понять, как именно происходят эти психические травмы, приводящие нас в столь плачевное состояние. Итак, на нас наступает неврастения, а мы изучаем ее наступательную тактику. Только если мы знаем, каковы ее планы — «Барбароссы» и «Бури в пустыне» — мы можем найти возможности для собственного контрнаступления. Враг у нас, как мы уже могли убедиться, товарищ серьезный и шутить не любит. Нарушили законы работы мозга — получите, распишитесь.     Случай из психотерапевтической практики: «И все на свете есть у меня!»     Неврастения, как мы уже с вами знаем, может развиваться по трем самостоятельным сценариям. Первый — это большие интеллектуальные нагрузки и серьезная загруженность различными делами, на что часто попадаются люди, отличающиеся исключительной ответственностью. Второй — это длительное подавление собственных чувств, нежелание или невозможность их проявить, что создает внутреннее напряжение и способно извести насмерть здорового. Третий — это необходимость принять решение и чувство неопределенности, столь характерное для человека, который не знает, какой его выбор будет правильным.   Но в отдельных случаях все эти три варианта сходятся, как назло, во времени и пространстве. Иными словами, иногда нам так «везет», что мы оказываемся и ужасно загруженными, и под пятой собственных невыраженных, погребенных внутри себя чувств и, наконец, в ситуации выбора, но при обстоятельствах полной неопределенности. Вот именно о таком случае из своей психотерапевтической практики я и хочу сейчас рассказать.   Веронике было на момент нашей встречи 35 лет. Пятнадцать из них она прожила в браке с мужчиной, который по-своему, наверное, любил ее, но очень по-своему.   Его жизненные интересы были ограничены пивом, футболом и тем небольшим бизнесом «купи-продай», которым он занимался. Вероника же, будучи человеком тонким, очень чувственным и нуждающимся в постоянном самосовершенствовании, переносила это с трудом.   Когда ее инженерное образование, полученное еще в советские годы, оказалось никому не нужным, она пошла учиться — получать второе. Совмещая воспитание ребенка с образованием и работой по дому, она смогла стать высококлассным специалистом по работе с персоналом. Теперь, в новом профессиональном качестве, она была востребована и работала с удовольствием.   С мужем, с которым в свое время они закончили один институт, их интересы чем дальше, тем больше расходились. У них теперь были разные представления о жизни, разные взгляды на воспитание ребенка — мальчика-подростка. Вероника пыталась воспитывать его как ответственного человека, понимающего, что в жизни всего нужно добиваться самому, а для этого необходимо хорошее образование и большой труд. Муж Вероники, напротив, считал, что учение ни к чему, что успех в современной жизни гарантирован тому, кто может быстро «перекрутиться» и жить в свое удовольствие.

    Впрочем, в этой семье не было бурных конфликтов и выяснения отношений, просто однажды Вероника поняла, что они с мужем разные люди и непреодолимо далеки друг от друга. В этот момент Вероника и повстречала Николая — человека, который поразил ее своей цельностью, серьезностью, талантом (Николай был по профессии социологом, доктором наук и востребованным политтехнологом). Она влюбилась в него, и сначала ей казалось, что это чувство взаимно. Ничто не предвещало проблем, их отношения складывались на редкость просто и гармонично.   После года таких отношений Вероника ушла от своего мужа и стала жить вместе с Николаем. Конечно, это далось ей нелегко, она беспокоилась, что это не лучшее решение для ее сына, но желание вырваться из того болота, в котором она оказалась, победило. Николай был для Вероники «мужчиной-мечтой». Он был старше ее на семь лет, относился к женщине бережно, но без сюсюканья, и ей это нравилось. Впрочем, отношения Николая с сыном Вероники сразу не сложились. Новый «папа» был строг, а парень не желал с этим мириться. Он протестовал, и скоро Вероника стала раздумывать над тем, что ради счастья сына она должна вернуться к своему мужу.   Какое-то время, впрочем, эти сложности носили скрытый характер, до выраженного противостояния не доходило. Кроме того, сын Вероники стал все чаще и чаще уходить жить к отцу, так что, по крайней мере, внешне этот конфликт сгладился. Но вся эта ситуация в целом вызывала у Вероники чувство неловкости, временами ей казалось, что она плохая мать, что она не может внушить сыну, который точь-в-точь повторял поведение отца, важные с ее точки зрения вещи и уладить противоречия, возникающие между ним и Николаем.   Николай поддерживал в Веронике стремление к профессиональному росту, убедил ее в необходимости написания кандидатской диссертации по управлению персоналом. И вот уже Вероника начала писать диссертацию, работала на ответственной должности, с горем пополам занималась воспитанием сына, несла на себе все работы по дому и пыталась создать для Николая максимально комфортные условия. Тем временем конфликт между сыном и Николаем, который, кстати сказать, так и не предложил Веронике вступить в законный брак, разрастался. Росло и общее напряжение.   Постепенно Вероника стала чувствовать себя кругом виноватой. Николай обвинял ее в том, что она не может воздействовать на своего сына, что он разрушает их отношения. Бывший муж также не оставлял ее в покое, «стрелял из засады» и настраивал ребенка против нее. Сын качал понимать, что может манипулировать матерью, и стал откровенно ее шантажировать: «Я так не буду жить!

    Почему мне нельзя играть в компьютер?! Я нормально учусь, у нас все так учатся! Я уйду к папе жить!». В папином же обществе мальчик совершенно переставал заниматься, прогуливал школу, оказывался совершенно безнадзорным и пропадал бог знает где.   Ко всему прочему Николай, отчасти из-за «специфики работы», стал алкоголизироваться — банкеты, фуршеты, деловые встречи… Напиваясь, он совершенно менялся — становился грубым, агрессивным и жестоким. Это очень пугало Веронику, и того Николая, который все чаще и чаще появлялся на пороге их квартиры мертвецки пьяным, она боялась. Николая, кажется, этот ее страх только распалял, он начинал требовать от Вероники полного подчинения, угрожал расставанием, мог не прийти домой ночевать, даже не предупредив об этом. Все это, повторюсь, проходило на фоне сначала защиты Вероникой диссертации, потом все возрастающих нагрузок на работе, помощи Николаю в его исследовательских и иных профессиональных проектах…

    Вся эта история на момент появления Вероники у меня на приеме длилась уже около пяти лет. В каком была состоянии эта еще молодая и красивая женщина? Думаю, нетрудно догадаться. А о диагнозе, вероятно, и вовсе нечего говорить, звучит он просто — хорошая, махровая, я бы даже сказал, неврастения. Вероника потеряла аппетит, у нее нарушился сон, возникали приступы тревоги, сменявшиеся состоянием отчаяния. Она все чаще и чаще раздражалась, но постоянно себя сдерживала. Возникли трудности с концентрацией внимания, работоспособность снизилась: «Сижу на совещании, — рассказывала Вероника, — и ловлю себя на том, что не понимаю самых простых вещей. Теряюсь, смотрю на происходящее словно бы со стороны. И думаю — зачем я тут сижу? О чем они говорят?».   Вот такая, в сущности, рядовая история. Впрочем, если мы приглядимся к ней повнимательнее, то заметим, что тут сработали сразу три механизма, способных и по отдельности привести человека на больничную койку. Вероника переживала серьезные интеллектуальные нагрузки — новое образование и принципиально новая работа, кандидатская диссертация, помощь мужчине в его исследованиях и т. д. Кроме того, она не могла не думать о своем прежнем муже, который незримо продолжал присутствовать в ее жизни, а также о причинах, которые привели к тому, что Николай так изменился. Иными словами, первый вариант развития неврастении был здесь почти что предначертан судьбой.   Кроме того, Вероника несказанно переживала из-за своего сына, из-за того, что не может его воспитать должным образом, что он пытается подражать отцу, который занял в этом смысле самую неконструктивную позицию: «Когда тебя ругает мама, плюнь на нее, приходи ко мне, делай что хочешь, живи в свое удовольствие!». С другой стороны, Вероника понимала, что отношения Николая к ее сыну также нельзя считать конструктивными, а борьба, которая завязалась между двумя мужчинами, не могла пойти на пользу ни тому, ни другому.   Веронике, с одной стороны, приходилось постоянно сдерживаться. Она не могла проявить свои материнские чувства по отношению к сыну без риска попасть в немилость и вызвать на себя шквал обвинений со стороны Николая. С другой стороны, она не могла сказать Николаю, что используемые им «воспитательные стратегии» в отношении ее сына неприемлемы. Это внутреннее несогласие с Николаем росло в Веронике день ото дня, но как было о нем сказать, если малейший намек на иную точку зрения по этому вопросу оборачивался загулами Николая, его пьянством, а то и открытой агрессией? Все это пугало Веронику и заставляло ее сдерживаться, создавая у нее внутри маленький, локальный такой холокост. Иными словами, неврастения могла развиться у Вероники и по второму варианту.

    Впрочем, и третий вариант развития неврастении был здесь налицо. Веронике нужно было принять решение, понять — возвращаться ей к прежнему мужу или оставаться с Николаем, но без сына, или же вовсе уйти куда-то в третье место. Что было бы в такой ситуации правильным? На любой из этих поступков надо было решиться, а сил уже не было.   Вот такая иллюстрация… И очень хочется знать, можно ли из такой ямы выбраться. Но не будем забегать вперед, скажу лишь, что выбраться можно и более того, это необходимо сделать. Правда, для этого нужно сначала правильно расставить приоритеты. На момент обращения ко мне Вероники главной ее проблемой был уже не сын, и не Николай, и не работа, и не прежний муж, а ее неврастения.   Поскольку в том психическом состоянии, в котором она оказалась после всех этих перипетий, сделать что-либо было уже невозможно, мы начали с лечения неврастении. Когда же Вероника встала на ноги с психологической точки зрения, она приняла то решение, которое должна была принять — она нашла в себе силы строить свою жизнь заново. И теперь, по прошествии уже трех лет, можно с уверенностью утверждать, что принятое тогда решение было правильным. Она смогла наладить контакт со своим ребенком, а потом жизнь подарила ей встречу с другим человеком, который помог ей обрести ее женское счастье.       Глава 2. Наступательная тактика усталости     Усталость — или хроническая усталость, или переутомление, или неврастения (это кому как будет угодно) — наступает на человека исподволь, незаметно и, как говорится, по всей линии фронта. Чем позже мы заметим ее воинственный натиск, тем труднее нам будет выдворять ее со своей территории. Усталость истощает силы, которые нужны человеку и для того, чтобы не испытывать усталости, и для того, чтобы бороться с ней. Поэтому каждая пядь отданной нами территории в действительности не одна, а две: одна — та, что у нас отнята усталостью, вторая — та, которую мы отдали. Вот такая сложная арифметика!

    В целом, у этой войны три этапа: первый — это наступление усталости, второй — это наша перед ней капитуляция, и третий — иго, просто иго. Понимание этих этапов — это вовсе не голая теория, как кому-то, может быть, покажется. Наше контрнаступление идет в том же самом порядке, только от конца: одни действия мы выполняем для того, чтобы сбросить иго усталости, другие отменяют нашу капитуляцию и третьи — обеспечивают нам полную и безоговорочную победу над ней. И если мы здесь что-то перепутаем, то ничего не получится. Поэтому знать эти этапы; уметь отличать их друг от друга нам жизненно необходимо. Этим сейчас и займемся.     Свели с ума животное!     Может ли собака думать? Большинство собаководов-любителей в этом уверены, несмотря на категорические протесты Ивана Петровича Павлова. Я, с вашего позволения, займу срединную позицию. Конечно, все поведение собаки можно разложить на набор условных рефлексов, а также на очень сложную систему безусловных реакций, в числе которых любовь к своему хозяину, готовность налаживать с ним всемерный психологический контакт и т. д. Но что такое условные рефлексы, как не мысли, хотя бы и очень простые? Именно мысли! И если заставить животное думать больше, чем оно может, да еще создать в его мозгу «больной пункт», то неврастения у него разовьется не хуже нашей.   Академик И. П. Павлов был человеком хорошим и собак, вопреки досужим мнениям, любил необычайно — целовался с ними и всячески пытался улучшить условия их жизни в своей лаборатории. А когда в Петрограде случилось необычайное наводнение, и животные находились в смертельной опасности, то он, как и Петр I, рискуя жизнью, бросился на помощь своим питомцам. К счастью, все тогда обошлось. Но речь не об этом, несмотря на все свои трогательные чувства к братьям нашим меньшим, Иван Петрович был верен своему долгу ученого, а тот заставлял его ставить над животными эксперименты. В частности — эксперименты по созданию у них «экспериментальных неврозов», а совсем в частности — неврастении.   Ну как свести собаку с ума? В обыденной жизни нам, конечно, и в голову такой вопрос не придет, но если нужно создать экспериментальную модель человеческой неврастении, об этом приходится думать. Впрочем, ответ достаточно прост — обеспечьте собаке срыв ее нервной деятельности, и будет вам неврастения. Для организации этого срыва понадобится совсем чуть-чуть смекалки. Если собака думает условными рефлексами, а нам нужно, чтобы вся ее нервная система полетела в тартарары, то надо заставить ее сбиться в своих мыслях, т. е. добиться сшибки этих условных рефлексов.   Приведу для примера классический эксперимент павловской лаборатории с кругом и эллипсом. Собаку устанавливают в специальный экспериментальный станок так, чтобы она видела перед собой обычный экран для диапроекторов. На этот экран отбрасывается лучом света круг, а после этого следует положительное пищевое подкрепление, т. е. дают собачке перекусить. Спустя какое-то время повторяют процедуру несколько раз. У собаки устанавливается условная связь — если на экране свет, значит, сейчас будут кормить. Потом на экран отбрасывают не круг, а эллипс. Сначала собака активизируется, у нее начинает выделяться слюна, но в этом случае положительного пищевого подкрепления за эллипсом не следует. Дальше начинается чередование — на экране появляются то круг, то эллипс, в случае круга собаку кормят, в случае эллипса — нет. В скором времени собака начинает потихоньку разбираться в геометрии — круг ее радует, эллипс оставляет равнодушной; круг вызывает пищевую реакцию (выделение слюны), эллипс — не вызывает.   И все пока хорошо, нормальная интеллектуальная деятельность, очень похожая на нашу с вами жизнь. Какой-то человек нас с вами поддерживает и одобряет, а потому у нас по отношению к нему рефлекторно возникает положительная эмоциональная реакция. И мы думаем, что он человек хороший, что на него можно положиться, что с ним приятно общаться, иметь дело и т. п. Другой субъект, напротив, относится к нам нейтрально или недоброжелательно, и мы, соответственно, к нему так же относимся — без особых эмоций. Что мы о нем думаем? Да ничего особенного, или что он не в себе, или нехороший человек, в общем, что-то да думаем. Напомню, что примерно так или почти так собака Ивана Петровича реагирует на круг — в одном случае и на эллипс — в другом.   Далее переходим к созданию неврастении — Павлов начинает экзаменовать собаку на предмет ее знаний в геометрии. Он начинает последовательно изменять эллипс, делая его все более и более похожим на круг, т. е. проще говоря, он его закругляет. Сначала собака приходит в некоторое возбуждение — ей непонятно, что это стало на экране происходить. Круг как был кругом, так им и остается, а вот эллипс начинает меняться, превращаясь постепенно в круг. И чем меньше становится отличие между кругом и эллипсом, тем собаке становится труднее отличить одно от другого. Все больше сил ей нужно тратить на то, чтобы выработать правильный ответ.

    Если перевести эту историю на человеческий язык, то ситуация выглядит примерно таким образом. Я знаю, что кто-то относится ко мне хорошо («круг»), но вот этот человек становится все более и более холодным, жестоким, ранит меня, говорит обидные слова… И я уже не знаю, как на это реагировать. Напрягаюсь, думаю, как теперь быть? Что случилось? За что это мне? Одновременно с этим другой человек, который прежде относился ко мне недружелюбно («эллипс»), вдруг начинает ластиться, проявлять разнообразные знаки внимания, демонстрировать уважение. Что делать? С чем связаны эти перемены? Может, он что-то задумал недоброе? А может быть, напротив, проникся ко мне? В общем, я напрягаюсь, напрягается и собака со своей геометрией.   Светят ей на экран, показывают бог знает что, а она понять не может — что ей делать? Выделять слюну или не выделять? Радоваться этому световому пятну или нет? Будут ее, в конце концов, кормить или не будут? И когда отличие между кругом и эллипсом оказывается сведенным к минимуму, собака сходит с ума. Она демонстрирует возбуждение, рвется со своего места, отказывается от пищи, кусает экспериментатора, отказывается идти в помещение, где проводится эксперимент. Короче говоря, демонстрирует все признаки махровой усталости — ничего не знаю, ничего не могу, ничего не хочу, оставьте меня в покое!     Шарик, не спать!     Если продолжать этот эксперимент и дальше, причем еще более его усложнять с помощью других интеллектуальных нагрузок (т. е. созданием дополнительных сшибок условных рефлексов животного), то сумасшествие нашей собаки на этом не остановится, а будет только прогрессировать. Мы же будем иметь возможность наблюдать последовательно три фазы неврастении.   Первая фаза, которую И. П. Павлов назвал «уравнительной», характеризуется тем, что животное теряет способность различать интенсивность действующих на него раздражителей. Ему становится неважно — значительный это для него раздражитель или слабый, серьезный или несерьезный, оно реагирует на них одинаково буйно: возбуждается, негодует, входит в раж и отказывается демонстрировать обычное свое поведение.   Вторая фаза, которую И. П. Павлов назвал «парадоксальной», действительно характеризуется парадоксальными реакциями животного. Когда ему предлагается сильный раздражитель, например, доставляют какое-то шибко неприятное ощущение, оно реагирует на него вяло, пассивно. Когда же выдается какой-то слабый раздражитель, например, ни к чему не обязывающий звук или же животное просто поглаживают, оно словно бы с цепи срывается — буйствует, нервно сучит лапами, скулит и т. п.   Третья фаза, которую И. П. Павлов назвал «ультрапарадоксальной», в целом очень напоминает первую — уравнительную. Только если в случае уравнительной фазы животное возбуждается и приходит в состояние невменяемости от любого раздражителя вне зависимости от его серьезности, то здесь, в ультрапарадоксальной фазе, животному уже на все, как кажется, одинаково наплевать. Оно лежит, ухом не ведет, словно бы не слышит ничего, не видит, а главное — не желает ни видеть, ни слышать. И если это случилось, значит — все, клиент спекся…   Самое во всем этом примечательное — это то, что никаких сверхъестественных нагрузок животному и не предлагается. Ну круг показали, ну эллипс, то так позвонили, то иначе, то почесали за ухом, то погладили лапу — ничего особенного! А какой эффект? Спросите, почему? Потому что все эти круги, эллипсы, звонки, гудки, лампочки и поглаживания с почесываниями стали условными сигналами, они связаны в голове этого животного с жизненно важной функцией — с питанием. Это для него не просто геометрические фигуры, не просто звуки или тактильные ощущения, а сигналы, т. е. знаки, которые характеризуют внешнюю ситуацию, по ним животное ориентируется, по ним определяет свое поведение. Если же они — эти ориентиры, эти сигналы — начинают его подводить и путать, собака, говоря простым языком, сходит с ума.   Вот и он — наш загадочный «больной пункт». Не любой «пункт» нашего мозга может заболеть. Не любая ситуация, не любая сфера нашей жизни может стать точкой отсчета нашего нервного срыва и последующего невроза. Не любая, а только та, с которой у нас связаны какие-то значимые личные интересы и потребности.

    Именно то, к чему мы привязаны, является нашим слабым звеном, именно наши желания, сталкивающиеся с невозможностью своей реализации, и сводят нас с ума.   Мы не будем думать о тех вещах, которые нам безразличны, но есть и такие темы, о которых мы готовы думать сутками напролет, истощая при этом и свои силы, и свой мозг. Причем можно с уверенностью утверждать, что за каждой такой темой скрывается нечто, для нас жизненно важное. И именно из-за этой важности в нашем мозгу возникает напряжение. Мы боремся с обстоятельствами, не можем принять ситуацию такой, какой она есть, переживаем, пытаемся ее изменить, противостоять своей напасти и выстоять свое желание.   Если разваливается чужой брак — это не приведет нас к нервному срыву, но если под угрозой оказывается наше личное семейное счастье — это вполне достаточный повод для легкого помутнения рассудка. Впрочем, если в случае с разводом нас еще могут понять окружающие, то при более личных, более интимных проблемах (которые для нас — «проблемы», а для окружающих — «ерунда»), причина нашего нервного срыва вряд ли будет ими понята. Мы будем ждать от окружающих поддержки и понимания, но скорее всего, тщетно. [Этот во всех смыслах тяжелый вопрос мы уже обсуждали в книгах «Самые дорогие иллюзии» и «Пособие для эгоиста», вышедших в серии «Карманный психотерапевт».] И если не помочь в такой ситуации себе самому, то результат будет плачевным.   На заметку   «Больным пунктом» не может стать та часть нашей жизни, которая совершенно нас не волнует, им всегда оказывается что-то, играющее значительную, а то и ключевую роль. Отношения в семье, с детьми, наше положение на работе, финансовое состояние и т. п. — все это очень значимые для человека вещи. И если мы начинаем понимать, что в какой-то из этих сфер у нас, мягко говоря, не все в порядке, мы, разумеется, начинаем переживать и нервничать. Дальше, если ситуация не улучшится или если мы не предпримем каких-то мер, чтобы не допустить собственного нервного срыва, нас последовательно ожидают три фазы неврастении.   —       Симптомы дружною гурьбой…     От опыта с собаками и экспериментальной модели неврастении мы медленно, но верно переходим к своим собственным ситуациям и симптомам. Что бы ни стало нашим «больным пунктом», развитие неврастении всегда проходит три описанные фазы — уравнительную, парадоксальную и ультрапарадоксальную. Теперь очень важно уяснить для себя симптомы болезни, чтобы вовремя заметить ее у себя и предпринять меры, которые необходимы именно для данного конкретного этапа. Помните — не лечение хорошо, но хорошо правильное лечение, а это возможно только в том случае, если вы понимаете, на каком этапе болезни находитесь.   Все начинается с банальной усталости. Нам начинает казаться, что мы стали больше уставать. На этот момент у нас уже, конечно, есть наш «больной пункт». Проще говоря, мы из-за чего-то достаточно сильно переживаем, а кроме того, у нас еще масса других, как говорят политики, «озабоченностей». Из-за суеты, из-за большого числа маленьких проблем мы часто не можем выделить главную. Она то выходит на первый план, то снова утопает в череде других сует. Но, несмотря на это, в ней-то и сокрыт источник всех наших будущих несчастий, которые неизменно последуют, не возьмись мы вовремя за голову.   Упомянутые несчастья придут в следующей последовательности — сначала перебои, потом сбои, потом отключение. Все это можно сравнить с электроэнергетикой: в первой фазе неврастении у человека мозг мигает, словно бы начались перебои с подачей энергии; во второй фазе наступает периодическое веерное отключение света; в третьей все просто — «Тушите свет!».

      В первой фазе неврастении — уравнительной — мы чувствуем себя измотанными. В нашей жизни нет определенности, нет стабильности, нам необходимо осуществить какой-то выбор, принять какое-то решение, а какое — мы пока не знаем. Это мучит, мы переживаем, наши нервные клетки истощаются, возникают первые сбои в работе нервной системы. Сначала, конечно, они незаметны, мы как-то компенсируемся, но дальше — хуже, и в какой-то момент мы, что бы ни случилось, начинаем реагировать на это эмоциональным взрывом.   Человек, находящийся на первой ступени, ведущей на дно неврастении, превращается в бомбу с дистанционным управлением. Допустим, у женщины «больной пункт» — проблемы на работе. То ли козни против нее кто-то завел, то ли начальник регулярно намекает на что-то, что ее совсем не интересует, то ли появился недоброжелатель, который ее подсиживает, — неважно, главное, что началась какая-то неприятная неопределенность.

    Сначала она сдерживалась, а теперь ей уже и не сдержаться — она то накричит на кого-нибудь, то расплачется, сочувствуя герою какого-нибудь новостного репортажа, то посмотрит на свой отчет и кажется ей, что это глупость и надо с работы уходить немедленно, то вдруг какое-нибудь вдохновение найдет (на пару часов), а потом — бац, и охватывает ее ощущение, что все пусто, все бессмысленно.   И все это скоротечно, мимолетно, картинка эмоционального состояния быстро меняется. Так что главный симптом здесь — в этом раздрае. Она словно собака на сене — и то ей не так, и это не этак. Тревога, раздражение, отчаяние сплетаются постепенно в некую единую аморфную массу, которая тянет, душит, но еще не воспринимается как нечто серьезное.   Подобная иллюзия возникает из-за того, что еще встречаются эпизоды кажущегося прилива сил. Периодами человек входит в состояние возбуждения — «дела горят», «работа спорится». В такие моменты (они не бывают долгими) он может думать, например: «А, черт с ними со всеми! Прорвемся! Мы еще и не такое видали! Нас так просто не возьмешь!». Долго такое воодушевление не длится, человек сталкивается с какими-нибудь трудностями и мгновенно теряет свой запал. Возбуждение переходит в раздражение, а раздражение в слабость и пассивность.   Все это, разумеется, связано с состоянием мозга и нервной ткани. Человек уже истощен, хотя какой-то потенциал у него еще есть. Впрочем, его уже не хватает, трудно отделить главное от второстепенного, существенное от несущественного, а главное — мозг не способен сделать это по заказу, когда нужно. Вовремя на серьезную проблему отреагировать не удается, а когда силы все-таки как-то в мозгу концентрируются, он и «выстреливает». Причем выстрел этот приходится на что придется — все из пушки да по воробьям. И редко случается так, что он соразмерен тому поводу, по которому человек в таком состоянии «выстреливает».   На заметку   Главные симптомы неврастении, которые можно выделить на этом — первом — этапе: повышенная раздражительность (или раздраженность, если человек привык себя во что бы то ни стало сдерживать) и неспособность отделить важное от второстепенного. Любая мелочь, какой-то пустяк, который прежде бы прошел незамеченным, вызывает выраженное напряжение, которое способно вылиться в раздражение, вспышку гнева, иногда проявляется скандалом или сценой, истерикой на ровном месте.   —     Во второй фазе неврастении — парадоксальной — мы чувствуем себя несчастными. Как вы, наверное, помните, парадокс этой фазы болезни состоит в следующем: на серьезные проблемы мы уже не реагируем, но постоянно срываемся на мелочах и из-за мелочей. Кому-то, может быть, это и покажется странным, но для физиолога вряд ли. Мозг уже находится в состоянии истощения, и на то, чтобы «обслужить» большую проблему, у него уже просто нет сил. Мозгу эту проблему, если так можно выразиться, уже не переварить, а потому он жадно хватает «мелкую рыбешку». Иными словами, серьезные вопросы кажутся человеку, находящемуся в этой стадии усталости, или бессмысленными, или неподъемными. Так или иначе, но он их игнорирует. Мелочи, напротив, способны выбить его из седла.   Как это выглядит? Представьте себе женщину, у которой не складывается личная жизнь. Она из-за этого долго переживала, пыталась что-то предпринять, каким-то образом наладить все-таки отношения со своим возлюбленным, но тот ответного жеста доброй воли не сделал. Она знает, что он встречается и с другими женщинами, к ней приходит, когда посчитает нужным, врет в глаза, что не изменяет. При этом их собственные сексуальные отношения превратились в воспоминание — стали редки и выцвели. Впрочем, любовь нашей героини не исчезает, но и не находит себе места.   Разумеется, у нее еще работа, связанная с массой встреч, контрактами, договорами и т. п., а еще десятилетняя дочь от первого брака — постоянная забота, пожилая мать с букетом болезней, которая тоже доставляет немало хлопот. Что в жизни главное, а что — второстепенное, нашей героине уже давно непонятно. Короче говоря, «все нормально» (обычная для таких случаев формулировка приличных людей, которая должна трактоваться примерно следующим образом: «Сил нет, все осточертело, помер бы, да нет возможности»). Впрочем, она и сама себе говорит: «Все хорошо, надо держаться»; говорит, но собственным словам не верит.   Этап всеобщей раздражительности уже прошел, а еще пару месяцев назад она несколько раз сильно вспылила без всякого повода на работе, накричала на дочь, сказала маме, что больше не может ее слушаться и сделает все, как считает нужным. Теперь состояние подавленное — женщина вымоталась и чувствует себя несчастной. Это такое специфическое чувство несчастья — это не мука горестная, а такая тупая боль, к которой привыкаешь и снова не чувствуешь.

    Проблемы, возникшие последнее время на работе, перестали ее волновать, раньше она старалась о них не помышлять, а теперь не может о них думать. Свои функциональные обязанности выполняет автоматически — не вникая в вопросы, не разбираясь в деталях, «как получится». Временами она чего-то совсем не понимает, но в этом случае просто старается обойти проблему. Если обойти не удается, то она соглашается с тем, что ей говорят: «Говорят — значит, знают. А не знают… Ну и бог с ними».   Иными словами, серьезные вещи не кажутся ей серьезными. Они словно бы в какой-то дымке, в каком-то тумане, не вызывают ни эмоционального отклика, ни должной настойчивости. И даже когда маму пришлось экстренно госпитализировать, сердце у нее не дрогнуло — просто пошла, отвезла, договорилась. Все.   И вот она идет на работу. Дождь, но это не слишком ее волнует, правда, она сердится, что тротуары не убирают, что асфальт положили плохо, а потому идти по нему тяжело — лужи разлились от края и до края. Тупое раздражение бессильно вырваться наружу, оно бурлит внутри и ничего больше. Но вдруг — бац! — ломается каблук. Она смотрит на свою туфлю и понимает — все, дальше идти нельзя…

    Этот сломанный каблук — в сущности, рядовое событие, неприятность, конечно, но совсем не катастрофа — вдруг кажется женщине мерилом всей ее жизни. Может быть, она и не думает об этом так, т. е. в ее сознании нет в этот момент никакой философии. Но зато по ее ощущению в этом сломанном каблуке, словно в капле воды, отразилась вся ее жизнь. Слезы душат, она начинает плакать, а затем просто рыдать — прямо здесь, посреди улицы, и неудержимо.

    Парадоксальная фаза! В каблуке, дорогие мои, равно как и в потерянном или украденном кошельке со ста рублями, в появлении новой морщины, в двойке, которую принес ребенок, даже в грубом слове, которое вырвалось у мужа или в претензии, прозвучавшей из уст жены — нет и не может быть ничего трагического, непоправимого, ужасного. Это не катастрофа! Это — мелочь! Ерунда! Каблуки чинятся, потерянные кошельки покупаются, морщины — тоже решаемый вопрос, двойка в дневнике ребенка — не конец света, а в горячности семейного конфликта можно все что угодно сморозить. Короче говоря, вещи неприятные, но, право, абсолютно не заслуживающие слез, чувства отчаяния и ощущения — «жизнь кончилась». Впрочем, именно на этих мелочах человек, оказавшийся на второй стадии своей неврастении, и прокалывается, демонстрирует, так сказать, признак. А если есть признаки болезни, значит, есть и болезнь, которую надо лечить, но об этом чуть позже.   Если же мы рассматриваем вопрос с физиологической точки зрения, то здесь картина выглядит следующим образом: мозг человека истощен чрезмерными нагрузками (эти нагрузки — масса скопившихся дел и просто переживания, ничего больше!), нервные клетки не успевают восстановиться за время предоставляемого им отдыха (например, сна, тем более что сон к этому времени, как правило, уже нарушен [О том, какие нарушения сна случаются в таких случаях и что с ними делать, я рассказал в книжке «Средство от бессонницы», вышедшей в серии «Экспресс-консультация».] — в мозгу кипение, как тут заснешь?), а потому большие дела просто проходят мимо незамеченными, а маленькие проблемы воспринимаются как катастрофа.   Мозг теряет свою былую форму — сбои в его работе приводят к неупорядоченности, какой-то странной, необъяснимой, на первый взгляд, сбивчивости. Он уже не защищает человека от посторонних и лишних раздражителей, как это происходит в норме, напротив, он именно их теперь и замечает; а вот на серьезные вещи мозг уже не способен сподобиться. Поэтому человек в такой ситуации может, например, сильно раздражаться, когда, как ему кажется, кто-то сильно шумит, а вот на известие о серьезном увеличении нагрузок по работе он уже не откликается.   На заметку   Главные симптомы неврастении, которые можно выделить на этом — втором — этапе: это своего рода небрежность в отношении многих серьезных дел и проблем (мы решаем их абы как, не вникаем в суть дела, перекладываем ответственность на других и вообще плохо понимаем, что от нас самих требуется); с другой стороны, это странные, спонтанные, избыточные, очень эмоциональные реакции на самые, казалось бы, незначительные негативные события.   —     В третьей фазе неврастении — ультрапарадоксальной — мы чувствуем себя абсолютно выжатыми. Мы, впрочем, часто чувствуем себя выжатыми, но это вовсе не значит, что каждый раз в таком случае мы имеем дело с последней и самой тяжелой стадией развития неврастении. Нет, конечно. Здесь ощущение выжатости весьма специфическое, это не просто «выжатый лимон», это еще и «лопнувший шарик», а также «перегоревшая лампочка». Надеюсь, что эти сравнения как-то прояснят суть дела.   Человек, страдающей неврастенией в ее крайней форме, дошедший до ультрапарадоксальной ее фазы, представляет собой не человека уже, а предмет. Он не ходит, он переставляет себя с места на место. Когда его о чем-то спрашивают, он не думает, он делает вид, что участвует в разговоре. В его голове, как кажется, уже ничего не происходит — некий вакуум. Ему трудно удержать мысль, трудно понять, что творится вокруг, он находится в своеобразной прострации. Забывчивость, рассеянность, тугодумие — вот характеристики этой ситуации.   И это не простая забывчивость, не простая рассеянность, какая иногда случается, например, у талантливых субъектов, бесконечно погруженных в свое творчество. Здесь места творчеству и подобной погруженности нет. Человек страдает от невыносимой тяжести, у него ощущение, словно бы его придавила какая-то огромная, необъятная сила. Впрочем, эта тяжесть тоже бывает двух видов: иногда она лежит на душе — и тогда перед нами уже не неврастения, а депрессия, в случае же неврастении — это просто «тяжесть», она локализуется в голове. Данное объяснение, вероятно, трудно вообразить, но тот, кого это должно интересовать, я уверен, поймет. Самоощущение себя в депрессии и в неврастении отличается: в депрессии главный лейтмотив — обреченность, в неврастении — остановка, поломка, паралич.   Человеку в ультрапарадоксальной фазе неврастении трудно, невыносимо трудно соображать, на что-то откликаться. Ее специфика — в состоянии пассивности, вялости. Человек словно бы заснул и спит с открытыми глазами. Что бы ни происходило вокруг, он не способен на это среагировать. Внутри него, кажется, еще живет какая-то жизнь, но так медленно, так скупо, что и назвать-то это жизнью как-то язык не поворачивается.   Дальше, впрочем, возможен исход в депрессию. Неврастения и депрессия, чего мы коснемся особо, разные заболевания. Не скажу, что какое-то из них лучше, а какое-то хуже, но если неврастения переходит в депрессию — это действительно проблема, а потому доводить до нее крайне нежелательно. Впрочем, для того, чтобы депрессия вошла в правообладание человеком, необходимо, чтобы он (этот человек), во-первых, испытывал серьезную тревогу, сильное внутреннее напряжение, а во-вторых, поддался депрессивным мыслям о том, что «все плохо», что «будущего нет», что «жизнь не стоит того, чтобы жить» и т. п.

 

Пролистать наверх